Книга десятая

Орфей и Эвридика.—Кипарис,—Гиацинт. — Керасты,—Пропфтиды.— Пигиалион.—Мирра.—Гиппомен и Аталанта.—Адонис. Надев на себя хламиду шафранного цвета, Гименей ушел с пирса и полетел по беспредельному небу, направляясь к земле Еиконов. Напрасно нризывал Орфей бога: Гименей присутствовал, правда, на его браке, но не принес собою ни брачннх песпей, ни веселаго взора, ни счастливых предзнаменований: факел Гименея трещал во все время бракосочетания, испускал едкий дым и не загорался, как ни махали им. То, что случилось впоследствии, было еще ужаснее предзнаменований. Умерла ( Ю ) молодая жена Орфея—ужаллла ее в ногу змея, в то время как она ходила по траве с толпою наяд. Когда родопский певец вволю наплакался по Эвридике под далеким небом, он решился сойти тренерским ущельем в Стикс, чтобы увидать хоть тень своей супруги.

Пробираясь между множеством воздушных, почтенных погребеньем призраков, он подошел к Персефоне и царю мрачного царства теней. Ударив по бтрунам так запел им Орфей: «.боги подземнаго мира, вам подвластно все, что родптся смертным. Если можно говорить вам в глаза правду, то сважувам, что я сошел сюда не затем, чтобы посмотреть мрачный Тартар, не затем, чтобы связать трехголоваго, усеяннаго змеями чудовищааго сына Медузы,—за женою пришел я: она наступила на змею, та ужалила ее, сгубпла Эвридику в цветущих годах. Хотел я молча переносить свое горе и, признаться, пробовал, но любовь одолела меня. На земле хорошо известен

этот бог, знают-ли его здесь, не знаю, во, всетаки, думаю, что знают: и вас соединила браком любовь, если не вымышлено древнее предание о похпщенин... Этими полными ужаса местами, огромным хаосом, глубокнм молчанием вашего царства заклинаю вас, возвратите Эвридаке её рано угасшую жизнь: все подвластно вам, и, не много поживши, рано-ли, поздно-лп мы нисходвм в одно место, все стремимся туда, — это наше последнее жилище, вы иравите самым огромным из царств над людьми! Будет вам принадлежать и Эвридика, когда насладится она счастливою жизнию. Как милости, прошу яу вас, дайте ей насладиться жизнию. Если-же судьба не сжалится над моею женою, я не выйду отсюда, и вы утешитесь смертью двоих нас!» Так нел Орфей и в лад своей песни ударял по струнам.

Зарыдали безкровныя тени; иерестал Тантал ловить убегавшую от него воду, остановилось колесо Иксия; перестали орлы клевать печень Тития, дочери Бела—черпать воду, даже ты, Сизиф, сел на свой камень. Говорят, впервые заплакали тогда растроганный гиеснею Эвмениды. Не в силах были отказать просьбеОрФея ни супруга властителя подземнаго царства, ни он сам,—призвали они Эвридику. Среди недавно прибывших теней стояла она и пзъза рани шла медленно, Получил Эвридику родоиский певец ОрФФй с условием не оглядываться назад до тех пор, пока не выйдет он с нею из авернской долины, иначе милость богов ни к чему не иослужит. В немом молчании пошли они во мраке по длинному скату, окутанному густым туманом.

Уж не далеко от поверхности земли находился Орфей с своею супругою, какътутълюбящии, боясь, как-бы не отстала от него Эвридика, и вместе с тем страстно желая взглянуть на нее, оглянулся, и Эвридика тотчас истезла. Простер Орфей своп руки, желая удержать и ее, и сам удержаться, но схватил только легкий воздух. Умирая во

второй раз, Эвридика уж не жаловалась на своего мужа: за одно ей можно было сЕтовать на Орфея, за то, что он слишком горячо дюбил ее. Едка мог разслышать певец последнее «прости» Эврндики, как она снова возвратилась на то же место, откуда вышла. Оценил Орфей от вторичной потери супруги, оцепенел, как тот трус, который, увидев трехгодового с цепью на средней шее пса, не мог успокопться до тех пор, пока не изменился его прежнин вид, пока не превратился он в камень, или как Олен, принявший на себя чужую вину, желавший сам казаться престунным; теперь он вмеете с тобою, бедная Летел, гордившаяся своею красотою, оба вы, некогда верпыя друг другу сердца, стали камнями, которые лежат на обильной источниками Иде. Напрасно умолял Орфей перевести его въТартар, желая вторично сойти туда, — не пустнл его Харон.

Семь дней печально сидел голодный Орфей на берегу Стикса: заботы, скорбь да слезы были ему пищей. Жалуясь на жестокость богов Эреба, певец воротился на высокий Родов и Гем, где бушуют ветры. Уж в третий раз оканчивал титан свой путь, заключенный между Морскими Рыбами, а Орфей все избегал любовных похождений с женщинами, вследствие-ли своего горя, или обещания, неизвестно. А много женщин страстно хотели сойтись с поэтом и много их горевало, получив в том отказ. Орфей научм Фракийцев переносить любовь свою на нежных юношей, — научпл их до возмужалости наслаждаться лучшим временем жизни, — коротка весна юности... Был холм, на вершине которого была ровная площадка, обросшая зеленою травою. Там не было темп, но, когда божественный певец сел на то место и ударил по звучным струнам, явилась и тень.

Собрались хаовийевия деревья, рощи гелиад, высоковершинный каштан, мелколистная липа, бук и девственныйлавр, ловкий орешник, годный на древни кошй ясень, стройная ель, усыпанный желудями дуб, красивый

вый явор и разноцветные клан; туда-же пришли и растущие по берегам рек ивы, любящий воду лютое, вечно-зеленый самшит, красивый тамариск, двуцветная мирта и приносящий темный ягоды тис. Явился и ты, вьющийся плющ, вместе с винограднымп лоиами обвиваемый ими ильм, диЕИе ясни н иихты, отягченная красными плодами вишня, медленно-растущия, победныя награды — пальмы, одетыя иглами, с косматыми верхушками сосны, любимыя деревья матери богов, так как в него превращен был, лишившись человеческаго образа, любимец Кибелы, Аттий. Был среди множества этих деревьев а пирамидальный кипарис; мальчиком был он прежде, любимцем того бога, который нятягивает своими руками и струны кифары, и тетиву лука. Нимфам, живущим на Карте, был посвящен огромный олень. Благодаря своим далеко выдававшимся, широким рогам, он доставлял себе тень одною лишь головою.

Вызолочены были рога животного,- с его плеч спускалось обмотанное вокруг тонкой шеи, украшенное драгоценными камнями, ожерелье. Около лба на маленьком ремешке болтался серебряный бубенчик; такой-же величины жемчужные серьги красовались в обоих ушах оленя |над впалыми висками. Олень был ручной: смело входил он в жилище;а, постоянно позволял себя гладить кому-угодно, даже чужим. Но больше других любил оленя ты, Кипарис, косский красавец: ты водил его ла новые пастбища, к прозрачным водам источника. И то обвивал ты рога животного разными цветами, то, усевшись на сипу, весело разъезжал на нем то туда, то сюда, словно на смпрном коне, правя пурпурным недоуздком. Становилось жарко; был полдень. От солнечного зноя нагрелись и кривые клещи речного рака. Утомившись, олень лежал на лугу и упивался прохладою в тени деревьев. Тутъто юный Кппаряс неосторожно ткнул оленя своим острым дротиком.

Увидев, что животное умирает от ужаса

ной раны, Кипарис сам твердо решился умереть. Кав ни отрока Феб, как ни увещевал он Кипариса груне так сильно, принимая во внимание, что оплакивает — отрок все плакадън просил у богов посдеднен милости—вечно проливать слезы. Когда обессилел Кипарис от беспрестанного плача, его тело стало зеленеть и волосы, недавно ниспадавшие на белый лоб, превратились в хвои и, ОЕрепнув, поднялись к звездному небу своею стройною вершиною. Вздохнул опечаленный бог п воскдикнул: <тн заставил меня плакать по тебе, ты-же будешь плакать о других, будь неразлучен со скорбящими!» утешал стить Собрав вкруг себя такое множество деревьев, певец сидел среди стаи зверей и птиц. Когда Орфей вволю наигрался на лнре, он заключил, что хоть звуки её и различны, но сливаются в одну мелодию, и запел следуюш,ее: «мать моя, муза, вдохнови меня начать песпь о деяниях Юпитера, во власти котораго все.

Его силу я нередко воспевал и прежде, но в более звучных песнях; я пел, как погибли Гиганты, как сверкали победныя молнии на флегрейсвих полях,—теперь меньше дела моей лвре: я буду воспевать юношей, любимцев богов, буду воспевать и девушек, пораженных молниями в наказание за свои преступный страсти. Царьнад богами некогда страстно влюбился в Фригийца Ганимеда. Нужно было подумать Юпитеру, чей вид ему удобнее было-бы принять, чем собственный; он нашел, что всего достойнее превратиться ему в ту птицу, которая одна только в состояиии нести его перуны. И Юпитер, рассекая воздух поддельными крыльями,быстро похитил Троянца. Теперь Ганимед наполняет чаши богов и, против волн Юноны, подносит Юпитеру нектар. И тебя, сын Амикла, Феб перенес-бы на небо, если-б не помешала тому твоя печальная участь.

На сколько можнО; ты всетаки бессмертен: лишь только весна сменит зиму, и Овен взойдет на небе вместо Рыб, ты всякий раз

появляешься тогда, и из твоего зеленого пестика показывается цветок. Более, чем кого другого, любил тебя мой отец, и безъсвоего защитника оставались Дельфы, середина земли, когда бог часто иосещал лежавшую на Эвроте неукреиленную Спарту. Не прельщали Аполлона ни игра, на кнфаре, ни охота: сам себя не помнпл он, охотно таскал сети, водил собак, бродил по опасным горным ущельям,—постоянною дружбою с Гиациптом поддерйиивал он свою любовь. Уж солнце было в середине между наступающей и прошедшей ночью, отстояло на одинаковом разстоянии от обеих, когда бог и юноша сняли с себя одежду и, намазавшись густым оливковым маслом, стали состязаться в метании широкаго дпсЕа. Сперва изо всей силы бросил его вверх Феб, и диск своею тяжестью разрезал встречные тучи. Спустя долгое время, диск упал на твердую землю: бог показал и свое искусство, и силу.

Увлекшись игрою, неразумный Тенаре опрометью бросился поднимать диск, но тот отскочил от твердой земли и попал тебе, Гиацинт, в лице. Побледнел сам бог, как и ты,юноша; подхватил он падавшее тело и то согревал его, как-бы желая заживить ужасную рану, то старался с помощью трав продлить твою угасавшую жизнь. Но бесполезно искусство бога: неизлечима была рана. Еак, быстро увядая, опускаютъв политом саду своп тяжелыя головки фиалки, мак или желтая полосатая лилия, если кто-либо надломить нх, как безсильно клонятся они к земле своей верхушкой: так лежит безсильно опустив свою голову, и умирающий Гиацинт; в тяжесть она юноше и склонилась ему на плечо. «Въцветущих годах обманчивой юности умер ты, сын Эвала», восклицает Феб; «и я свидетельи виновнпк твоей смерти. Ты заставляешь страдать меня, ты моя жертва: от моей руки суждено было умереть тебе, я твой убийца.

Но в чем однако виновен я?—Разве можно ставпть в вину нашу пгру, разве можно называть любовь мою преступною? О, если-б

можно было мне умереть за тебя пли с тобою!... Но, так как мне нельзя сделать этого из-за воли судьбы, то будь-же ты вечно со мною, вечно живи в моих благодарных устах! Про тебя буду играть я на лире, о тебе будут петь мои песни, и новый цветок своею надписью будет выражать мою скорбь. Настуиит время, когда в тот-же цветок превратится храбрейший герой, и те-жф слова будут читать на его лепествахи\ И вот в то время, как говоргил этоАполлон своими правдивыми устами, Бровь Гиацпнта, струившаяся по земле и окрашивавшая траву, перестала быть кровью: ярче тирскаго пурпура вознпк из нея цветок; похож был-бы он на лилию, еслн-б быд не пурпуроваго, а серебристаго цвета, как та. И этого мало Фебу: онъзахотел еще почтить Гиацинта и изобразил на лепестках цветка своп вздохи. АИ АИ написано па гиацинте, слова скорбевшего бога.

Гордится Спорта рождением в ней Гиацинта, чтит она его и доныне, уважая обычаи предков: ежегодно совершает Спарта празднество в честь юноши. Но, если-бн тебе случилось спросить богатый рудниками Аматунт, хотел -лп бы он считаться родиною дочерей Пропета, он сказал-бы, что нет, так-же, как и о тех, у которых на лбу выросли некогда два крепких рога, отчего их и назвали «Керастами». Перед их домом стоял жертвенник едокровптеля странниковъ» Юпитера. На том жертвеннике совершалось множество убийств. Если-б какойнибудь пришелец взглянул на него и увидел, что он забрызган кровью, то подумал-бн, что на жертвеннике закалали телят-сосунов пли аматунтских свец, но на нем убивалп чужеземцев. Опротивели те ужасные жертвы благой Вевере, и она решилась покинуть свои любимые города на Офиузе.

«Но в чем провинились передо мною любимыя мною места и города, чем виноваты они?»~восЕликнула богиня, »уж я лучше наБЗжу нечестивую семью изгнапиеи или смертью, илп чем-нибудь средним между смертью и пзгна

нием, а подобного рода наказание не есть-лн превращение?> В то время, как Венера раздумывала, во что превратить Кераст, она взглянула на их роган решилась оставить их,—превратила огромных коров в сердитых быков. Безстндныа дочери Пропета осмелились отвергать божественность Венеры и потому, говорят, на зло ей стали продавать свое красивое тедо всякому встречному. Когда оне лишились чести, кровь застыла в их лицах, и дочери Пропета превратились в твердые камни разной величины. Видя, как позорно жили дочери Пропета, Пигмалион возненавидел пороки, которыми природа в избытке наделила женское сердце, и жил холостяком, без супруги; долго оставалось одиноким его брачное ложе. Между тем, благодаря своему дивному дарованию, Пигмалиону удалось вытащить из белоснежной слоновой кости статую, и притом он сделал ее такою красавицей, какою не была пи одна женщина. Влюбился Пигмалион в свое произведение!

Лице статуи было такое-же, как у настоящей девушки; за живую можно было-бы принять ее и подумать, что зашевелилась - бы она, если-б тому не помешала стыдливость: до того искусство нельзя было принять за искусство! Дивится Пигмалион и пылает к статуе любовью, как к живому существу. Нередко дотрагивался он руками до своего произведения, пробуя, не живое-ли оно существо, а не статуя из слоновой кости и не хотел верить, чтобы это была статуя. Целует ее Пигмалион и думает, что и она отвечает ему тем-же;говорит со статуей, обнимает ее. Думает художник, что, дотрагиваясь до тела статуи, оп причиняет ей боль, и боится, чтобы не посинела она. И то ласково говорить Пнгмалион со своим произведением, то приносит ему любезные девам подарки — раковины, гладкие камешки, маленьких птичек, цветы с тысячью разных красоЕ, лилии, росппсные мячи и слезы, падающия с превращенных в деревья дочерей Гелия.

Одевает Пигмалион статую в красивые одежды, надевает ей на пальцах

цн кольца, украшенныядрагоценнымн камнями, на шею—длинное ожерелье, в уши —легкия серьги, на грудь—ленты. Все идет к статуе, но не менее прекрасного казалась она и без одежды. Кладет ее Пигмалион на свое окрашенное сидонским пурпуром ложе, называет супругою, укладывает её склонившуюся головку на мягкия подушки, словно думает что статуя чувствует это. Настал праздник чтимой по всему Криту Веиерн. От удара по белоснежной шее падают коровы с кривыми золочеными рогами; задымился на жертвенниках ладан.

Принеся жертву, Пигмалион стал пред жертвенником Венеры и робко проговорил: «о боги, если вы всемогущи, то молювас, пусть будет у меня жена»...—сказать «девица из слоновой кости» он не решился—«похожая на статую из слоновой кости!» Поняла красавица Венера, лично присутствовавшая на своем празднике, в чем состояло желание Пигмалиона, ив знак божеской милости трижды вспыхнул на жертвеннике огонь и поднялся к небу. Когда Пигмалион пришел домой, он пошел к своей призрачной деве и стал целовать ее, возлегшпналоже. Теплою показалась она Пигмалиону. Снова склонился художник над своею статуей и стал трогать руками её грудь. Нежнее стала от прикосновения кость статуи, исчезла в ней прежняя твердость, подавалась она н оседала под пальцами. Так становится мягче от солнца гиметский воск; его мнут руками, благодаря чему он идет на разный изделия.

Изумляясь и не решаясь предаваться обманчивой радости, влюбленный Пигмалион боится ошибиться и несколько раз дотрогивается руками до предмета своей любви: он бнл живым суш,еством —под испытующими пальцами художника бились жилы. Тогда Пафосец стал горячо благодарить Венеру. Наконец-то привелось целовать ему живую деву, и она чувствовала эти поцелуи,— покраснела, робко подняла к верху свои глаза и увидала небо н любящаго ее человека. Богиня

пришла на устроенную ею свадьбу Через девять месяцев жена Пигмалиона родила ему Пафа, именем которого назван остров Кипр. Быду жены Пнгмалионап другой сын; счастливцем можно было бы назвать его, не будь у него детей. Тетя, уйдите отсюда, родители, станьте иио-одаль: ужасна будет моя песня!.. Если же вы поверите тому, что случилось, то верьте и наказанию. И, если природа и позволила произойти подобно-» му преступлению, я всетаки радуюсь за ту землю, которая далека от той, где совершилось оно. Но пусть будет богата инбирем, корицею, костом, пусть производит!, текущий из дерева ладан и разные меда и Павхея, только бы не производила она мирры—недостойно такой извеетности это дерево!

Сам Куиидон отказывается от того, что ранил тебя, Мирра, своею стрелою, защиш,ает он свои светильник от подобнаго обвинениа: одна из трех сестер-богинь навевала тебе любовь свопы тусвлым факелом или шипящими ядовитыми змеями! Преступно ненавидеть своего отца, но и любить его так, и;ак ты, — еш;е преступнее. Отовсюду приходили просить твоей руки. Мирра, знатнейшие ведьможв; молодежь всего Востока ревнует тебя друг к другу— одного изо всех выбирай ты себе в мужья и изо всех выкинь лишь одного! Понимает то и сама Мирра, борется она с своею чудовищной страстью. «На что решаюсь я, что замышляю», говорит дева сама с собою, «вы, боги, и ты, богиня любви къродннм, заклинаю вас священными нравами родителей, не дайте совершиться престувдению, удержите меня от греха, если то грех.

Но, пожалуй, и нельзя осудить мою любовь из-за родственных уз, — ведь совокупляются же без всякаго разбора прочия (32.5) животныя; нет ничего неестественнаго телке лежать иод своим отцем; дочь коня становится ему жепою, козел ложится на тех ше детей, которым он дал жизнь, даже птица зачииает от того, от кого роди.иась сама... Счастливы те, кому можно это делать

Ив зависти выдумала люди такие дурные законы, что то, что природа позволяет делать, они, как бы завидуя, запрещают. Но, говорят, будто есть народы, среди Боторых вступают в брак мать с сыном, дочь—с отцем, н таким образом родственныя связа при взаимной любви делаются еще сильнее. Несчастна я, что не пришлось мне родиться в тех краях,—здесь родиться судила мне судьба. Но зачем я говорю про одно и то же?—Прочь от меня, запретныя думы,—достоин он любви, но как отец. Стало быть, не будь я дочерью славнаго Кинира, я вышла бы за него замуж; теперь же он не мой, хотя и слишком близок ко мае: эта самая близость и вредить мне, — будья Кинпру чужая, я скорее достигла бы своей цеди! Решилась бы я бежать далеко отсюда, покинуть родину, лишь бы не делать греха, но преступная страсть удерживает от этого меня, влюбленную!

Так и глядела бы я Аниру в лице, прикасалась бы ЕЪ нему, разговаривала бы с ним, целовала бы его, если уж мне нельзя надеяться на большее. Да разве можешь ты ожидать чего-либо большого, преступная дева? — Или ты не понимаешь, что смеешся и над законами, и над столькими именитыми людьми? Или ты будешь соперницей своей матери, любовницей отца, сестрою своего сына, матерью брата? И ты не боишься страшных змееволосых сестер, которых чуют сердца преступников и которые видят, как машут оне пред их лицами своими страшными светильнаками? Пока невинно твое тело, не мысли о грехе, не оскверняй преступною связью могучих законов природы. Подумай только, захочет ли того Кпр, и твой замысел рушится сам собою: твой отец богобоязнен,иеполняет законы.

О, как бы я хотела, чтобы п в нем бушевали те же страсти, что я воине!> Так говорила Мпра, а Кипр, который незнал, что делать ему с таким множеством знатных женихов его дочери, стал называть их поименно, спрашивая Мирру, кого из

них хочет она выбрать себе в мужья. Сперва дева молчала, потом пристально посмотрев на отца, покраснела, и глаза её наполнились горючими слезами. Кинир, приписывая, это девичьей робости, стал увещевать Миру не плакать, утер две слезы и поцеловал ее. Страстно обрадовалась Мирра тому поцелую 'и, когда отец спросид, за кого хочет она выитп замуж, отвечала ему: «за того, кто похож на тебя!» Не поняв смысла этих елов, Кинир похвали л свою дочь,—«всегда люби так своего отца», сказал он. При елове «любя», дева потули.иа свои глаза, как бы сознаваясь в своей грешной любви. Была полночь. Сон объял людей, уставших от забот. Не спнт лишь дочь Кинирз,—неукротимою любовью ЕЪ отцу пшает она, борется с ужасною страстью. И то хочет Мира все бросить, то надеется сойтись с отцом, то начинает стыдиться своего намерения, то снова мучается страстью, не зная, что делать.

Как качается во все стороны подрубленное топорами огромное дерево, ожидая последняго удара и оставляя в недоумении, куда упадет оно: так колеблется во все стороны и разстроенное разными невзгодами сердце человека, поддается оно любому влиянию. Кроме смерти нет средства успокоения от любви, и Мира решается умереть. Привязала она к дверной перекладине свой пояс и приподнялась на цыпочки, намереваясь удавиться. «Прости, милый Кпнпр, и знаи, что ты причина моей смерти», прошептала дева и всунула свою голову в крепкую петлю. Но, говорят, будто шепот Мирры услыхала её верная кормилица. Встала старуха и растворила двери. Видя орудия насильственной смерти, кормилица в одно и тоже время и закричала, и ударила себя в грудь, разорвала на ней одежду, потом перервала петлю и вынула из нея Мирру.

Сперва старуха вволю наплакалась, наобнималась с нею,- потом стала спрашивать деву, что заставило ее повеситься. Молчит Мирра, словно немая, недвижно смотрит в землю, сердясь

на то, что открыли её попытку умереть насильственной смертью. Не отстает старуха; обнажив свою седую голову и засохшую грудь, она зяЕлпнает Мирру ради того, что она воспитала и всЕормвлаеесъколыбелп, разсказать ей иричнву горя. Отвернулась дева от пристававшей к ней старухи и вздохнула. Но, твердо решивпиись разузнать обо всеии, кормилица стала обещать не только что никому не говорить об этом; «говори мне только одну правду», продолжаег она, «и дай случай помочь тебе: хоть и стара я, но еще не ленпва. Е;ли ты влюблена, я знаю помогаюиция при этом заклинания, если испорчена кем нибудь, — я очищу тебя ворояибою, если нрогневила ты богов, — я умилостивлю их сииященныма жертвами. Что придумать мнееще?—ПриданоетвоJ виолне цело, мать и отед живы...> При слове «отецъ» Мирра глубоко вздохнула.

Хотя кормилица даже и тогда не догадались, что в этом слове кроется преступление, однако поняла, что дева в когото влюблена. Неотступно стала старуха умолять Мирру во всем открыться ей, прижала рыдавшую деву к своей старческой груди и, обняз ее своими старческими рутами, так стала говорить Мирре: «а вижу, ты влюблева; в таком сдучае не бойся — я готова услужить тебе, н отец никогда не узнает об эгом!...» В ужасе отскочила Мпрра от груди кормилицы, уткнул ись в подушки и воскликнула: «молю тебя, уйди прочь, пощади мою несчастную стыдливость!» Но старуха не отставала.

«Отойди пли перестань спрашивать про мое горе», сказала Мирра,—«преступленье имя тому, о чеи хочешь ты узнать!» Ужаснулась старуха, подняла она свои дрожавшия от старости и сграха руки, с мольбой упала к ноггим своей питомицы и то ласково, то с угрозами стала говорить Мирре, что скажет отцу про её попытку удавиться, если она не признается ей, услужит —, есла откроет, »ого она полюбила. Подняла дева свою голову и оросила грудь кормилицы горючими слезами. И то хочет Мира открыться ей, то удерживается; закрыла дева одеждой свое заВревращееи. IS

рдевшееся от стнда лице и воскликнула: «-о, счастлива своимъмужем моя мать!» Только и сказала дева. Вздохнула она, увидя, что от ужаса у кормилицы похолодело тело, дыбом встали на голове её растрепанные седые волосы. Долго уговаривала старуха Мирру забыть, если можно, её ужасную любовь. Хоть и сознавалась дева, что ей говорили правду, но решилась лучше умереть, чем потушить в себе пламя любви. «Живи», воскликнула кормилица, «обладай своим мидым....> — сказать «отцемъ» она не посмеда—и замолчала, обещание же свое подтвердила клятвой. Настало время, когда благочестивыя жены справляют ежегодный праздник в честь Цереры. Надев на себя белоснежные одежды, оне приносят богине зачатки плодов и колосяпые венки; в эти девять ночей пм запрещены дюбовныя сношения с мужчинами. В толпе жен находится и царица, жена Кинира, дочь Кенхрея; — она исполняет с ними таинственныя свяш,еянодействия.

Итак, когда на ложе Кинира не было его достойной супруги, к опьяневшему царю подошла, воспользовавшись случаем, употребившая во зло свою услужливость кормилица Мирры и стала говорить ему, что его горячо любят, имени же той не сказала, но восхиш;алась её красотою. «Ровесница она Мирре», отвечала кормилица, когда царь спросил ее о летах девушки. Получив приказание привести ее и возвратясь к себе, старуха воскликнула: «радуйся, моя питомица, —мы победили!» Но не ото всего сердца радовалась бедная девушка, затосковала она от предчувствия,- однако Мара п радовалась: так колебался её ум! Была ночь. Бот повернул свою криводышлую телегу в середину Трионов, когда Мирра пошла совершать свое преступление. Не было видно на небе красавицы луны, мрачные тучисовеем затмили звезды: темна была ночь. Ты, Икар, и ты, Эригона, прославившаяся священной любовью к отцу, первые скрыли свой лик.

Трижды спотыкалась Мирра, триж

дн предостерегад ее своим ужасным криком зловещий филин—предзнаменования советовали деве итти назад, но она шла; темная ночь уменьшала её стыд. Левою рукою Мирра держится за кормилицу, правою—ощупью ищет невидную из-за мрака дорогу. Уж дева подходить к спальне Кинира, открывает её двери и входит. Подкосились и задрожали ноги Мирры, побледнелои похолодело у ней лице,— пала духом шедшая дева. И, чем ближе к преступлению, тем больше боится она, раскаивается в своей безумной попытке; хотела бы Мира, если можно, неузнанного воротиться назад. Пока дева раздумывала, старуха схватила ее за руку н притащила к высокой кровати. «Возьми ее, Киниръ», сказала кормилица, отдавая Мирру, «—она твоя», и подвела к нему его жертву. Со своей же дочерью возлег на ложе с.сладострастный отец....

Успокоивая Мирру, разсеевая её девичью робость, он, быть может, говорил ей, глядя на её молодость «дочь моя!» Быть может и Мирра называла Кинира <отец мой!> Тогда недоставало только имени их преступлению. Потеряв невинность, нечестивая дева вышла из отцовской спальни и понесла во чреве ужасный плод, зачала на свою голову. В следующую ночь преступление повторилось, но не кончилось оно с нею. Когда же, после стольких совокуплений, Кинир, страстно желала узнать наконецъсвою любовницу, вошел в спальню со свечою, он увидал свою преступную дочь!... Ни слова не сказал оп от горя п выхватил нз висевших на бедре ножен блестящий меч. Убежала Мира; только мрак темной ночи сна ее от смерти. Покинула дева обильную пальмами Аравию и Панхею, стала бродить по широким голым. Девять раз успела народиться луна, когда усталая Мирра легла отдохнуть в земле Савеев: она.едва носила плод своего чрева.

Тогда, не зная, кому молиться, боясь смерти и скучая жизнью, так стала молиться Мирра: «если кто-либо из вас, боги, прощает каю

щихся, то сознаюсь я, что поделом наказанатак ъ тяжело. Измеаите-же мой вид, избавьте меня и от жизни, и отх смерти, не пускайте ни в одно царство, чтобы живою не осБорблять мне живых, мертвою—мертвых!» Какой-то бог услышал репин 0 цу, усдышалъбыт может, еяпоследниа слона, так как нога говорившей покрыла земля, сквозь надтреснувшие ногти пророс кривой корень дерева, основа длинпаго ствола. Деревом стала Мпрра; въсокн превратилась кровь, протекавшая в её >гозгу, руки — в длцнаыя ветви, пальцы— в маленькия; как кора, затвердела кожа. Уж дерево, вырастая, охватило живот беременной Миры, скрыло её грудь готовилось скрыть и шею. Не вынесла дева медленной смерти: присела она, опустила в кору свою голову, чтобы скрыло ее и а встречу ползущее дерево. И хоть утратила Мира вместе съте ломъсвои прежние чувства, однако, она всетакп плакала; точились горючие слезы и из дерева.

Ценны оне; «миррою» названы в честь их хозяйки и вечао будут напоминать о Мнрре... Между тем преступно зачатое дитя росло в дереве и искало пуп, откуда бы можно было ему выйти на свет, освободив свою мать. Вздулся скрытый в дереве живот беременной Мирры; тяжело было матери от своего плода, но нельзя было ей выразить словами своих страданий, нельзя было роженице призвать Луцину. Но дерево заменяло мать: оно как-бы вздулось, изогнулось, то п дело стонало, было влажно от струившихся по нем слез. Подошла к пострадавшему дереву краткая Луцина, обхватила его руками и стала произносить об.иегчаюш,ия роды заклинания. Треснула кора дерева, п нз отверстия выпало живое существо. Вскрикнул ребенок. Наяды положили его на мягкую траву и умастили его тело материнскими слезами. Красота малютки привет.'а-бы в восторг даже Зависть.

Па крылатых Амуров, каких рисуют на картинах, похож был Задание; для совершенного сходства или ему следовало-бы дать легвий Еолчан, или отнять его у тЬх богов.

Быстро и незаметно мчится летучее время; скоротечнее его яет ничего: тот, кто был сыномъсвоейсестриидеда, В О раньше скрыт был в дереве, при самом рождении был Т врасивейшим ребенком. Потом он стал отроком, потом яолодым человеком, красотой котораго увлеклись другие: понравился Адонис Венере,—выместял он на богине любовь своей матери. Однажды носящий колчан снн Венеры, целуя свою мать, нечаянно слегка задел её грудь высунувшуюся стрелою. Раненая богиня оттолкнула своего сына рукою, но её рана была глубже, чем казалась,—не заметпла ее сперва я сама богиня. И вот плененная красотой юноши богиня забыла Киферу (5S0); уже не посещает она омнваемаго глубоким морем Пафа, изобилующаго рыбой Кяида, богатаго рудниками Аматунта, забыла она и небо: Адонис для нея милее веба. Возле себя держит богиня юношу, с ним одним ходит она.

Прежде богиня всегда любила нонежаться среди прохлады, тенерь-же бродит она, подобно Диане, подобрав до коден свое платье, по горам, по лесам, по обросшиы терновником утесам, атукает псов, но не на лютых зверей, ана быстроногаго зайца, вруторогях оленей, на ланей; не пусвает она их на лютаго вепря, хнщнаго волка, вооруженнаго когтями медведя; избегает богиня встретиться н с упившимся кровью домашних животных львом. И тебе, Адонис, советует Венера —если-б только могли принести пользу еа советы!—избегать эгих зверей. «Можно показать свою удаль, когда она побегутъи', говорит она, <против их лютости не поможет тебе твоя смелость! Не кидайся, юноша, безрассудно в опасности и не дразни зверей, которым дала защиту сама природа, чтоб не пришлось мне горевать яз-за твоей удали.

Не тронут взоров и сердец лютых львов и щетинистБгх вепрей твоя молодость и красота, за воторую влюбилась в тебя Венера; как молнией, бьют врые вепри своими кривыми клыками, страшна сила и ярость рыжих львов,—не люблю я этих зверей».—Когда Адонис

стал спрашивать богивю, почему это, она отвечала: «я скажу тебе, итиудивится чудному и старому сказанию, как наказаны были одни люди. Устала-жея отънепривычки охотиться... Вот кстати манить нас иод свою тень тополь,—ляжем иод ним на траву,—мне хочется отдохнуть тут с тобою, Адонис!» Богиня прижалась к юноше и, свлонив свою головку на его грудь, так начала она, прерывая свою речь поцелуями: <Может быть, ты слыгаал о некоей деве, побеждавшей на состязании в беге быстроногих мущин,—разсказы эти были не выдумка: Аталанта всегда выходила победительнпцею. Нельзя было сказать, красотою-лп славилась она, или быстротою своих ног. Когда дева стала вопрошать оракула выйдет лп она замуж, он ответил: Замужъневых оди, Ата. иата, о будущем. ыуженедумай; Если - же этого тыне избегнешь, то исвоей го.иовы неснесешь!

Испугавшись изречения бога, Аталанта стала жить девственницей, в густом лесу, а когда множество жепиховь стало назойливо приставать к ней, она отбила у нпх охоту искать её ру ки следующимъужаснымъусловием: «.только тот будет обладать мною», сказала Аталанта, «кто опередит меня на бегу, в беге состязайтесь со мною: нерегнавший меня будет в награду моим ыужем, поделится ложем со мною, отставший—умретъв наказание; таково условие состязания!» Правда, оно было жестоко, но, несмотря инатакия условия, явилось множество искателей руки Аталанты: так сильно обаяние красоты! Был набегуиГпппомен; смотрел он на опасное состязание. «Неужели станет кто-нибудь добывать себе жену с такимърискомъ»,говорил он и порвцал безумную любовь юношей.

Но, когда Аталанта откинула свое покрывало, Гиииомен увидед её тело так близко, как увидел бы его ты или я, будь мыженщпнами.Увидевълицедевы.Гиппомен остолбенел я, подняв руки, воскликнул: «простите меня те, кого осуждал я,—новидел я еще той награды, которой вы добивались!»

И вместе с восторгом зажглась в нем любовь: завистливо боится и хочет Гиппомев, чтоб ни один юноша не опередил Аталанты. «Но почему и мне не повытать счастья, не посостязаться с Аталантой», сказал Гипиомен, — «смелым бог владеет!» Так рассуждал сам с собою Гиппомен, когда мимо его, словно птица, пронеслась Аталанта. Хоть юному Арийцу и казалось,что дева летит,как скифская стрела, однако он дивился более красоте Аталанты. Действительно, тот бег придавал ей прелесть: встречный ветерок отбрасывал от быстрых ног девон доходившую до пят тунику; по белоснежной спине раскинулись волосы; наволенНИЕИ были обшиты красивой лентой. Таким-же розовымъцветом окрасилось девственное тело Аталанты, какой искусственно происходит от висящего над белым преддвериеи пурпурнаго покрывала.

В то время, как чужеземец любовался на это, Аталанта победительницей добежала до самого дальнего столба, и ее торжественно увенчали ВЕНЕОМЪ. Вздыхают побежденные и несут условленное наказание. Но не испугался юный Гиппомен участи, ожидаюш,ей несчастных, — вошел он в их толпу и, смотря на деву воскликнул: «зачем ищешь ты легкой победы—победить безсильных,—ты попробуй посостязаться со мною. Если я останусь нобедителем, тебе не стыдно будет уступить такому человеку, как я,—ведь отец мой Мегарей, снн Онхеста, дедом Мегарея был Нептун: стало быть, я прихожусь правнуком повелителю моря; да и доблестью я не нпже, чем происхождением. Итак, если ты победишь Гиппомена, то этой победой приобретешь себе великую и вечную славу!» Нежно смотрела на говорившего Гиппомена дочь Схенея и колебалась, лучше-лп уступить ей юноше, или победить его.

«Какой бог, враждебный красавцам, хочет погубить его, велит с опасностью для его дорогой жизни добиваться брака со мною>, разсуждала Аталанта,*—по моему мнениюяне стою так много. Не красота Гиппомена трогает меня, — хоть п

могла-бы тронуть нона — но то,что онъеще мальчик,— не его самого жаль мне, а его молодости. А что сказать мне про его мужество, про сердце, ве боящееся смерти; что сказать про то, что по рожденью он считается в четвертом колене от бога морей, что сказать про любовь ко мне Гиппомена, про то, что он так высоко ценнт брак со мною, что умрет, если злой рок откажет ему в этом? Уходи, чужеземец, пока можно, не мисп о кровавой свадьбе: опасен брак со мною! Любая лсенщина выйдет за тебя ла-муж; полюбит тебя и умная девушка. Но зачем боюсь я за тебя, погубит прежде многих? Берегись! Или пусть-же умрет он, если надоела ему жизнь, так как смерть стольких искателей моей рткп не вразумила его. Стало быть,Гиппомен погибнет за то, что он хотел жить со мною, в награду за свою любовь незаслуженно лишиться жизни?

Правда, меня станут ненавидеть за эту победу, но я не буду виновна в томъО, если-б ты отступился от состязания со мною, или, если ты безумен, то хоть обогнал-бы меня! Но что-за девичья красота у тебя, мальчик!... Бедный Гпппомен, не хсаелось-бы мне, чтобы ты увидел меня,—тебе нужно быдо-бы жить, н, будь я счастливее, не откажи мне в сунружестве злая судьбина, один был-бы ты, с кеы я поделилабн мое брачное ложе!...» Так говорила Аталанта; словно новичек, не знает она, что ей делатг: любит дева и не замечает, что любит, — впервые спозналась она с Купидоном. Но толпа п старый отец Аталанта уж требуют начинать обычный бег. ('Молю тебя, Киферея, присутствуй при моем отважном предприятии, поддержи любовь, которую ты зажгла во мпе!» в пспуге воскликвул тогда, призывая меня, нотомок Нептуна, Гаппомеи. Незавястливыйветерок донес до меня эту жаркую мольбу.

Признаться, она тронула меня, и Гиппомену не пришлось ждать долго моей помощи. Есть одно поле, лучшее во всем Кипре; туземцы зовут его тамазскнм. Это поле посвятили мне маститые старцы

я велели, как дар, отдать моему храму. По средине пол,! блестело дерево: из золота была его листва, счетлнм золотом отливались ветви. Пришлось мне сходить туда. Я сорвала три золотых яблока ии понесла, пх в руке. Незаметно для других, кроме Гиппомена, я отдала их ему и научила, что делать с ними. Трубы подали знак к состязанию. Выдавшись грудью вперед, выскочили из-за перил оба противника и понеслись так быстро, что ногами едва касались песка. Можно было думать, что онп побежали-бы по морю, не замочив своих ног, и но верхушкам колосьев созревшей нивы. Крики и похвалы зрителей придавали юноше •бодрости. <Приналяг теперь, Гиппоменъ», крпчали ему, «снеши, напрягай все свои силы, бега шибче и победшпь!» Неизвестflo, сын-ли Мегарея радовался больше этим восклицаниям, или дочь Схенея.

О, сколько раз медлила Аталанта, хотя могла уже перегнать Гиппомена, как неохотно обогнала она юношу,на лице которагоонаимотрела так долго! Жаркоедыхание выходило из уст утомленного Гиппомева, а цель была €ще далеко. Тогда-то наконец потомок Нептуна бросил одно из трех яблоков. Изумилась дева, в'ь сторону уклонилась она, желая схватить блестящий нло, и подняла катившиеся яблоко. Обогнал Аталанту Гиппомен; рукоплеекаяиями огласились места для зрителей. Но дева ускорила бег, наверстала потерянное время и снова перегнала юношу. Гиппомен бросил второе яблоко. Аталанта опять остановилась, но снова обогнал.иа юношу. Цель бега была недалеко. «Теперь помогп, богиня, давшая мпе дарып, воскликнул Гиппомен и изо всей силы бросил блестящее яблоко, бросил в сторону, в широкое поле. Казалось, дева раздумывала, поднять-ли ей яблоко, или нет?

Я стала побуждать ее поднять, увеличила вес брошенного плода, словом задержала Аталанту тяжелою ношей и этой остановкой. Но, чтобы «ой разсказ не показался длиннее самого бега, я скажу тебе. что Гиппомен обогнал деву, и, как победитель, взял

ее себе в жены. Неужели я не заслужила, Адонис, благодарственной жертвы! Быстро разгневалась я. Скорбя от нанесенной мне обиды и боясь, что меня станут оскорблять ив будущем, я стала раздумывать о примерном (б85)наказании Гиппомена и Атадантн, настроивать себя против его и его супруги. Гиппомен и Аталанта проходили мимо храма, окруженного густым лесом; храм это выстроил некогда по обету славный Эхион и иосвятил матери богов. Совершив далекий путь, они решились отдохнуть. И вот тут-то Гиппоменом овладело страстное желание совокупиться с женою: возбудило его мое божество. Возле храма бнл уединенный, слабо освещаемый уголок, похожий на пещеру; крыша его была нз природной пемзы. Изстари, благодаря верованию, уголок тот считался священным: жрецы убирали туда все изветшалые деревянные статуи богов. Туда то и вошел Гиппомен, и свопм преетуплеяъем оскорбил святыню.

Отвратили боги свои глаза, а увенчанная башней мать богов раздумывала, не потонет-ли преступных в водах Стикса. Но наказание это показалось Кпбеле легким, и вот нежныя шеи Гиппомена и Аталанты вдруг обростагот желтою гривой, их пальцы загибаются в когти; руки становятся ногами, в груди собирается вся сила, и хвостои свопм они начинают мести песок. Свиреп их взгляд; рычат она вместо того, чтобы говорить; вместо жплищ живут в лесах,—львами сталп Гиппомен и Аталанта, страшны они для других, но слушаются узды Кпбелы. Этпх зверен, а вместе с ними и всех тех, которые но убегают от охотника, австречают его грудью, ты не трогай, мои милый, ради меня, чтобы твоя отвага не была гибельна для обопх нас!» Так увещевала богиня Адониса и поднялась на воздух в колеснице своей, запряженной лебедями. Но не внял советам Венеры отважный Адонис. Однажды его псы, преследуя вепря по горячему следу, выгнали

его из логовища. Когда зверь хотел убивать изъдеса,юный снн Кинира ранил его в бок. Быстро вырвал вепрь кривым клыком орошенный своею кровью дротик я яростно погнался за испуганным н искавшим убежища Адояисом, всадил ему в пах оба клыка и повалил умирающаго на желтый иесок. В легкой своей колеснице, запряженной лебедями, ехала Киферия HO воздуху. Еще не достигла она Кипра, но издали услыхала стоны умиравшего и повернула в ту сторону белокрылых птиц. Когда увидала богиня с высоты небесной бездыханное, забрызганное своей кровью тело юноши, то спрыгнула с колесницы и в. одно время стала рвать платье на груди и свои волосы, бить руками не заслужившую того грудь.

«Но не все будет в твоей власти », воскликнула Венера, гневаясь на рок, «вечно буду я оплакивать тебя, АдоHHCt; ежегодно увядая, ты заставишь меня снова плакать по тебе, В цвеиок превратится твоя кровь, — ведь если тебе, ПерсеФона, можно было некогда превратить одну женщину в душистую мяту, то ты не будешь завидовать мне, если и я превращу сына Кинира!» Таи говорила богиня и оросила кровь Адониса благовонным нектаром. Смешавшись с ним, кровь вздулась, как вздуваются во время дождя прозрачные водяные пузырьки. Не прошло еще н целого часа, как из крови Адониса возродился цветок одного цвета с пунийским гранатом, где зерна скрываются под твердою кожицей. Но коротко время его цветения, не крепко держится цветок на стебле, вредит ему его излишняя легкость: соименный ему ветер сшпбает его головку.