Книга шестая
Арахииа.—Ниоба.—Ликииккие поселяне,—Марсий.—Прокна, Филоиела и Терей,— Борей и Орптия. Внимала тем рассказам Тритония; похвалила она, как песнопения Аоппдлиок, так н основательный пх гнев. «Не все-же хвастати.сп вам, покажу себя пя,—не позволю безнаказанно ирезирати, мое божество», говорпт про себя Афина, замышляя погубпть ГеопяпЕу Арахну,—слышала богиня, что та не уступает efi в славе искуссно ткать шерсть. Но меИииюици.яицоиил. 9
сторождением, не происхождением, а искусством своими славилась Арахна. Отец её, Колофонец Идмон, красил фокейским пурпуром тонкорунную шерсть; мать Арахны давно умерла, но и она, как п муж, происходила из простонародия, — славное-же имя по городам Лидии снискала своим искусством Арахна, хоть и в незнатной селье родилась она и жила в маленькпх Гянепах. Чтобы взглянуть на удивительную работу Арахны, нимфы Тмола нередко убегали из его виноградников, нимфы Пактола выходили из его вод. Приятно было смотреть пе только на одежды, оконченные Арахною, но и на то, как она делала их: такая прелесть была в её работе! ВъЕлубки-ли свивала снерва Арахна грубую шерсть, пряла-ля она, то и дЬло ударяя веретеном и далеко вытягивая шерстяную нить, похожую на дымок, вертеда-ли красивым своим иальчиком длинное веретено, вышивада-ли она,—иодумал-бы ты, что этому научила ее Паллада.
Но Арахна, оскорбляясь, сама отказывается от такой учительницы и говорити. «пусть потягается со мною Паллада,—и иобезкденнок) ни в чем не уступлю я ей!» Паллада принимает впд старухи: на голове у ней не настоящие седые волосы-, на палку опирается богиня дряхлым своим телом.
«Не всегда сдерживаем мы себя и в зрелнх летахъ», так говорит Арахне Паллада, «осторожными становимся мы в старости, — не пренебрегаи-же монм советом: великой славы в искусстве ткать шерсть добивается ты между людьми, но уступи богине, моли у ней прощенья в безразсудвых своих словах, — богиня вримет твое раскаание!» Гневно взглянула Арахна па старуху, упало у деии начатое тканье, с трудом удерживается она, чтоб не ударпть Паллады, на лиде обпаруживает свои гнев, и так отвечает скрывающейся иод чужим впдом богине: «иаить слпшком долго вредно: безумна и дрихла ты от глубокой старости,—иустьже послушаются твоих советов некестка или дочь, еслн опе есть у тебя, а с меня довольно и своего ума. Присвоить.
''словах остаюсь я, чтобы ты не подумала, что помогли твои советы, Что-ж не приходит сама богиня? Что-ж она не хочет состязаться со мною?» «Прншла она», говорпт тогда богиня, сбросив с себя лпчпну старухи и сцелавшись Балладой. Почтили богиню пифы п Мигдонянкп; не смутилась одна лишь дева, хоть н нокраснела она. От неожиданности но-неволе разлился румянец по лицу Арахны, но скоро пропал: так обыкновенно иурпуром рдеет небо, когда занимается заря, и бледнеет оно, лишь только взойдет солнце. Упорствует Арахна в своем желании и гибель готовить она себе, безумно желая победить Палладу. Не отговаривает Арахнид дочь Юпитера, не отказывается она от состязания и уж не откладывает его. Тотчас обе соперницы становятся порознь и обЕ натягивают основу на безъисЕуссном станке; навоем укреплена основа; трость разделяет ее.
Меж острых зубьев продевают уток, по которому перебирают пальцами; насеченные-же на бёрди зубья пробивают уток, проведенный среди основы. Арахна и богиня, обе оне поспешно подиояснвают до груди свое платье и искусными руками принимаются за работу; неощутителъным делается для нпх труд из за соревнования. Ткут здесь одежды и бросят пх переваренною в котле тирскою пурпуровою краскою; сътрудом можно различить на одеждах тонвие узоры. Как радуга, происходящ а я во гремя дождя от преломления солнечиых лучей, огромною дугою ироре.згавает сияющее тысячью раздичных дветов безпредельпое небо, и переливы её всетаки пезаметны для глаз зрителя: так-же точно сливаются краски и здесь, хоть цвет lix'i. различен. Вплетают тут в основу п тягучее золото, а па ткани изображают случившиеся встарь события.
Паллада идиотка.иа посвященный Марсу холм в ке/;ропии1си;ом вышгороде п старинный спор за название японской земли: на высокпх скамьях возседают в пелпчавом спокойствии двенадцать небожителей, Юиитер в се
редине их. Каждаго бога выдает его наружность, Юпитера—царственный внд. Изображает Афина н бога моря: стоит он и ударяет длинный свогш трезубцем по твердой скале; из разщедины её выбежал конь, и за это бдагодеяние Посейдон предлагает! назвать город сводм нменем. Сама-же Паллада—со щитом и остроконечным копьем; на голове у ней—шлем; эгидой прикрыта грудь богини, и изображает Аопна, как, ударив по земде своим копьем, производить она приносящую беловатые плоды маслину. Дивятся бога, и состязание кончается победой Паллады. А чтобы соперница в иекусстве поняла из примеров, какого наказания может она ждать за свою столь безумную дерзость, Лепна изображает по углам тканн впдьт четырех состязаний: заметны они по своим краскам п испещрены фпгуркамп. В одном углу помещены Фракиянка Роддома и Гем, назвавшие себя именами всевышних богов: теперь онп снеговые горы, а некогда были людьми.
В другом углу изображена несчастная судьба царицы Пигмеев: победив царицу в состязании, Юнона превратила ее в журавля и заставила воевать со свопм-же народом. Выткала Аонна и Антигону, некогда дерзнувшую состязаться с супругою могучаго Юпитера; в птицу превратила Антигону царственная Юиона, п не иомог той отец её Лаомедонт, царь илионСЕИй,—журавлиными перьями оделась красавица Антигона, громко стучпт она своим носом. В последнем углу изображен оспротелыи Кпнир: обппмает он ступени храма,—свопх дочерей, и словно плачет, лежа па камяе. По краям ткани Афпиа вгяшпла снмвол мира—маслину. Меопянка же Арахна вяшивает обманутую быком Европу; можно подумать, что бык жпвой, а море — настоящее. Видно, как Европа смотрит на удаляющуюся от нея землю и зовет своих подруг, видно, как боится она дотронуться до плещущих волн, как, робея, поджимает она свои ноги. Вышла Арахна и Астерию, борющуюся с похи
щающим ее орлом, и Леду, лежащую на спине под лебедем; изобразила ( ПО ) дева и то, как Юпитер, приняв вид сатира, сделал дочь Нйктея матерью двух близнецов, и то, как в виде Амфитриона пленпл он тебя, Тириефянка, в виде золота обольстпд Данаю, в виде огня—дочь Азопа, в виде пастуха — Мнемозину, в виде полосатаго змея — дочь Деоп. И тебя, Нептун, на дочери Эола представила Арахиа превратившимся в сердитаго быка, представила она, как ты, в виде Энипея, делаешся отцем сыновей Алоея, в впде барана обманываешь дочь Бпзальта, в виде Бона совокупляешся с русокудрою благою богинею плодородия, в виде птицы — с змееволосою матерью крылатаго коня, в виде дельфина—съМелантою. Всем этим лицам п местности Арахна прижала надлежащий вид. Изобразила она там и Феба, то в виде земледельца, то в виде коршуна, то в виде имеющего гриву льва; изобразила, кав в виде пастуха обольстил бн Иссу, дочь Макарея.
Изобразила Арахна и Либера, как, превратившись в мнимый виноград, обманул он Эригоиу, как конем сделал Сатурн двоевиднаго Харона. Край ткани деви окружен узкою каймой из цветов, неренлетенннх целиком или,ем. Не могли обхаять работы Арахны ни Палата, ни Зависть, по русская девственница рассердилась на дочь Идмона из-за успеха: изорвала она красивую ткань, обличавшую пороки небожителей. Как держала Паллада челнок, сделанный пз дерева с горы Китора, так и ударила им три-четыре раза по голове дочь Идмона—Арахну. Не вынесла этого несчастная: с горя удавилась она. Сжалилась Паллада над Арахною н вынула ее из нетлн.
«Живи-же», так сказала богиня, "НО п впей, негодная; а чтобы ты не была спокойна и на счет будущаго, то такого-же рода наказапию нодвергиутся твой род и отдаленные потомки!» Уходя, Афина окропила Арахну соком чудодейственной травы, п внезапно исчезли у девы обрызганные ядовитым зельем волосы,
потом нос и уши; уменьшилась у ней голова, уменьшилось п все 'гедо. С боку вместо рук, торчат у Арахны мадевькия ноги, все остальное занимает брюшко; превратившись в паука, Арахна выпускает из него нити: как и встарь, ткет ояа,. Вся Лидия заговорила о случае с Арахною. По городам Фригип, по многим землям идет о нем молва. Еще до замужества своего знала Ниоба Арахну, в то время, когда девицею жила в меонииском Сппиле, Но наказание землячки Арахны не напомнило Ниобе, что следует уступать небожнтелям, и не гордиться собою, хоть и многпм могла-бы гордиться Ниоба. Но ничем так не гордилась Ниоба,—хоть и всем этим гордилась она,—ни искусством своего супруга, ни знатным своим и его происхождением, ни обладанием обширныы царством, как гордилась она своими детьми. И счастливейшей из матерей можно было-бы назвать Ниобу, еслиб она не сочла себя такою.
Предсказывавши, будущее, Манто, дочь Тпрезия, объятая божественным изступлением, так пророчила по улицам: ктолпой идите, Исмениды, с молитвою воскуряйте священный фимиам Латоне и обопм её детям, лавровым ВЕНЕОМЪ украсьте свои волосы,—так поведепает Латона МОИМИ УCTTIMU.'W Но вот идет, обращая на себя внимапие златотканными фрнгийскими одеждами, окруженная блестящею и многочисленною свитою, Ниоба; прекрасна она, па сколько можно быть прекрасною в гневе. Покачивая своею красивою головою и рассыпавшимися по обоим плечам волосами, Ниоба остановилась. Когда-же красавица окпну.иа все горделивым своим взором, то сказала: »чтоза безумие предпочитать невидпмых богов видимым? Зачем Латону чтите в и жертвами, а моему божеству до сих пор не воскурять фимиам?
В'.дь отец у меня Тантал, которому одному только и моаспо было вкушать пищу с небожителями; мать моя сестра Плеяд, дед —Атлапт, который на плечах своих держит
свод небесный, другой мой дед—Юпитер; им горжусь яи как тестем. Мне подвластны народы Фригии, мне принадлежит столица Кадма, я вместе с супругом царствую в многолюдном городе, стены котораго воздвигнуты звуками лиры. В какую часть дома ни обращу я свой взор, везде вижу безчпслепння богатства; к тому-же и красотою подобна богине. Прибавьте сюда семь дочерей и столько-же сыновей, в скором времени столько-же зятьев и невесток! /Рассудите теперь, имею-ли я основание гордиться? Не знаю я, почему осмеливаетесь вы предпочитать мне, дочери Тантала.,—Латону, дочь какого-то Кея? Когда Латопа собиралась родить, то огромная земля не дала ей для этого маленького места. Отверженная и небом, и землею, и морем скиталась по миру ваша богиня, пока Делос не сжалился над бедняжкою! — «Гостьею блуждаешь ты по земле, а я по морю», сказал плававший Делос и дал Латоне убежпще».
Двух детей родила она, это седьмая часть моих. Я счастлива, — кто может отрицать это? — и буду счастлива,—кто может усумниться и в этом? Невредимой сделало меня довольство. Сильнее я той, которой могла бы повредить измена счаетия. Пусть многое отннмут у меня, —мне останется еще больше. Давно ничего не боюсь я, благодаря своему счастию. Представьте себе, что я потеряла некоторых нз многочисленных моих детей, то, и лишившись их, я всетаки не сравняюсь с числом двух детеи Латоны, акак мало разнится она этим от бездетной! Расходитесь, снимите со свопх голов лавровые венкн, — полно вам всенародно прпноспть жертвы!» Фивянкп снимают с себя венки, не коичив, оставляют жертвоприношение и, что только можно было,—тихо молясь, чтут божество. Вознегодовала богиня Латона.
С такими словами обратилась она на вершяне Кинфа к двумь свонм детям: «вот — во зине, вашей матери, гордящейся тем, что родила вас, неуступающеи, кроме Юноны, ни одной богиие, —•
во мне сомневаются, богиня ли я. Навсегда лишена я священных жертв, если не поможете вы, дети. И не только об одном этом печалюсь я: дочь Тантала к неслыханноыу своему поступку присоединила п злословие: вас дерзнула она поставить ниже своих детей, а меня—да подвергнется этому сама она—назвала бездетною, обнаружила тем дерзкий языЕ своего отца>. Хотела-было Латопа присоединить к словам своим и просьбы, но Феб сказал ей: «перестань, жалобы твои только замедляют паказание Ниобы>. То же сказала и Феба. Быстро понеслась боги по воздуху п, одетые облаком, достигли они кадмеискаго кремля. Перед финскими городскими стенами была гладкая и широкая, безирестанно утаптываемая конями, поляна, где множество запряженных в колесницы копей крепкими своими копытами взрыхляли находившуюся внпзу землю.
Там-же некоторые из сыновей Амфиона вскакивают на сильных коней, садятся на их спины, поифытыя ярко красным тирссими попонами, и иравят тяжелыми от золотых украшений вожжами.] В то время, как сын Ниобн, Исмен—когда-то первымъ''' родила его мать —ловко заворачивает мчаш,ихся коней и сдерживает их иеняпи;ияся морды, то восклицает: «горе мне!в — прямо в грудь вонзплась ему стрела. Умирая, выпустил Исмен вожжи из своих рук и ио-немного с правого плеча уилла на грудь. Ослабил поводья находившийСя ближе всех к Йемену Сиппл: услыхал ои стук стрел в пустоте колчана. Как бежит июрмчий, завидя тучп и предугадывая.лпвень, как распускает оп отовсюду нависшие паруса, чтобы воспользоваться и легкпм ветерком: так мчался и Сиппл; но в бегстве догнала его роковая стрела и, дрожа, вонзилась в затылок; только один наконечнпк её высунулся из горла.
Как выдался Сиппл вперед, так с размаху и скатился он с шеи коня и обагрил землю своею горячею кровью. Когда покончили со своими обычными работами несчастный Федпм п наслед
ВЯЕЪ имени деда — Тантал, то, умащенные, занялись они необходимыми для юношей телесными упражнениями. Иуж крепко обнявшись, схватилось они в борьбе грудь с грудью, но, Еаж схватились, такъи пронзила вх обоих «треда, пущенная из тугаго лука. Вместе застонали дети Ниобы, вместе, корчась от боли, упали на землю; умирая, вместе обращали они свои потухающие взоры, вместе же и испустили дух. Видит это Алфенор. От горя ударяя себя в грудь, подбегает он, чтоби своими объятиями согреть холодные трупы, но иадает и Алфенор, псполняя долг брата, — потому что и его глубоко в сердце пронзил делоссЕИй бог своею смертоносною стрелою. Когда извлек Алфенор стрелу, то на ушиие её внтащид часть легкого. В воздух брызнула кровь юноши, и в то же время испустил он дух.
Йонаго же Дамазихтопа не в одно место ранил Аполлон: в и. то место поразил он ноту, где начинается колено, где гибкая суставная впадина образует жилистый подколенок. Пока Дамасихтон силится вытащить рукою гибельную стрелу, другая стрела вонзилась ему в горло по самые перья. Кровь выбила стрелу и высоко брызнула вверх, рассекая воздух. Остался исследиий сын Ниобы—йлиоггфй. Напрасно с мольбою поднимал он рукгг, говоря: и'0, пощадите меня, все боги!» всех вообще молил Илионей; не знал он, бедный, что невсех следовалобы умолять ему. Тронут был луЕодержец Аполлон, хоть уж и не мог он воротить стрелы; но от самой легкой раны пал Илиоией: стрела не глубоко поразила его в сердце. Слух о несчастье, народная скорбь, слезы родных убедили мать в столь неожиданной гибели её сыновей.
Дивится Ниоба могуществу небожителей, гневается она, что дерзнули они совершить подобное дело, что имеют на это право. Отец же убитых, Амфион, мечем пронзил себе грудь; вместе с жизнью кончилось его горе. 0, как мало походила эта Шуба на ту, что некогда отгоняла народ от жертвенника
ков Латоны илп величаво шла по городу,—тогда завидовали Ниобе её родние, а теперь пожалед бы о ней даже недруг. Припала Ниобит. к хододным трупам свопх сыновей и безо всякаго порядка стала целовать их в поеледний раз. (иНасыться моею скорбью, безеердечная Латона, горем моим успокой свою душу, насыть свое жестокое сердце», говорит потом Ниоба, подняв к небу свои бледныя риЕН, «погребая семерых свопх сыновей, я сама семь раз хороню себя с нпми. Ликуй, торжествуй, злобная нобеднтсльннца! Но отчего-ж победительница? — У меня, несчастной, остается детей более, чем у тебя счастливой, и после гибели стодькнх сыновей я всетакп побеждаю!> Так говорилаНиоба, какъвдруг взвыла тетива тугого лука; трепет объял всех, кроме Ниобы: силою стала она от горя. В черных одеждах, с распущенными волосами стояли сестры перед погребальными носилками братьев.
Одна из пих, вынимая стрелу нз живота брата, бездыханною упала на лпцо мертвеца; другая хочет утешить бедную мать и вдруг умолкает, корчась от невидгимой раны; не прежде сомкнула опа уста, как испустила дух. Надает и третья дочь Ниобы, напрасно пытаясь убежать; вот одна умирает на трупе сестры, эта—въбегстве; можно было видеть, как билась другая. Шесть дочерей Ниобы погибли от различных ран, оставалась последняя. Всем телом, всею одеждою прикрыла ее мать. «Оставь мне хоть одну, самую меньшую, за самую меньшую пз стольких дочерей, за одну молю я тебя, Латопа», взывала Ниоба, но, покуда просит царица, умнрает и та, за которую молит она. Оспротелою сидела Ниоба между трупами сыновей, дочерей п мужа, цепенея от горя. Не пиепелит ветерок её волос; нп кровинки у ней на лпце; недвижно смотрат глаза пад исхудалыми ш,еками,—пет в образе Ниобы ничего жпваго.
Даже язык Ниобы прирастает к твердому нёбу; перестают биться у ней липли; не гнется шея, не двигаются руки,
не переступают ноги, з камень обращаются еа внутренности. Но Ниоба всетаки плачет. И подхватил ее порывистый вихрь, и унес на родину. К горной вершине приросла там Ниоба и таетъона; даже доныне точат слезы её мраморный образ. J Тогда-то жены и мужи, все начинают бояться столь явнаго гнева богпнп, все усерднее чтят могучее божество, матери блнзнецов, Латоны и, как это всегда бывает,— в связи с недавним событием разсказывают и про старое. Кто-то говорить: «ее безнаказно оскорбили богиню Латону и негодные пштели плодоносной Ликии. Хоть и не говорят об этом нропсипествии из-за того, что случилось оно с простолюдинами, всетаки-же дивно оно / Своимигла зами видел я озеро н местность, получиишую изииестность благодаря чуду: отец мой, человек уж старый и безногип, велел ыне выгнать туда своих отбориых быков; в проводники он сам дал мне туземца.
Прохаживаясь по пастбищу, я вдруг замечаю, что среди озера стоит старый, почерневший от жертвенного дыма и обросший зыбишм камышем жертвенник. Мой проводник остановплся и, робея, врошептал: «будь милостива ко мне, богиня». За — одно с ниы прошеитал и я: «будь милостива, богиня, и ко мне!» На мой вопрос, не наядам - ли иди Фавну, наконец не местнон-ли богпне посвящен жертвенник, спутник мой ответпл следующее: «не горним божествам, юноша, посвящен этот л;ертвенник, а топ, которую некогда преследовала по свету царственная Юнона; лишь блуждавшип Делос, — в то время остров этот постоянно плавал — приютпл изгнанницу. Прилегши там под пальмою, деревом посвященным Палладе, Латона против желания своей мачехи родила двойни. Говорят, будто и из Делоса убежала мать от Юноны, прижимая к 'груди двоих божественных своих детей.
Уже в пределах породившей Химеру Ликии, когда солнце сильно пекло землю, Латона уто
милость от долгого пути. Изнемогши от солнечного зноя, богиня захотела спать, дети-же её жадно сосали из груди молоко. Случайно заметила Латона в глубине долины небольшое озеро; поселяне резалн там дпкий, ветвистый ИВНЯЕЪ, камыш и дюбяш;уго болото осоку Дочь титана подошла к озеру и, став на колени, нагнулась, чтобы глотком холодной воды утолить свою жажду, но толпа поселян не нозволяет богипе сделать этого.—«Почему-же вы гоните меня от воды», так говорить Harj!eii,aMb Латона, «вода—общее достояние: природа не отдала в чью-либо собственность нн света солнца, ни воздуха, ни светлой воды. Я пришла воспользоваться всеобщим достоянием п всетаки молю вас, дайте мне напиться. Не отмыть изнеможенное свое тело собиралась я, по утолить жажду.
Пересохшим ртом говорю я; горпт у меня горло, чрез силу произношу я им слова, — глоток воды был-бы для меня нектаром; я не стану отрицать, что он вместе с тем и оживил-бы меня,—жизнь дали-5ы вы мне в воде. Сжальтесь хоть над теми, которые протягиивают с моей груди свои рученки!» Дети Латоны и в самом деле протягивали ручонки. Кто-бы не тронулся горячими мольбами богини! Но поселяне понрежиему не обращают на нпх никакого внимания п грозят Латоне, если не уйдет она прочь; вдобавок еще п ругают богнню. Мало того, Лиг.ипн ногами и руками взмутили воду; нарочно ныряя то туда (3G5), то сюда, они подняли со дна мягкий ил. Из-за жажды дочь Кея не сдержала своего гнева: уж не умоляет богиня иа' лецов, не может долее ласково говорить с ними, но, поднимая руки к небу, восклидает •. жпвите-же вы в этом озере вечно!
Исполняется желание Латоны:.'гюбо Ликийцами быть под водою: то всем телом ныряют они в глубь озера, то высовывают из воды свои головы, то вснлывают на верх. То на берегу озера выходят Ляписы, то опять прыгают в холодную воду, но п до этот поры в мерзкой ругани
дают волю своему языку,—хоть и под водою они, но хотят ругаться и под водою. Уж хриплим делается голос Ликийцев, вздурается пх толстая шея, от брани еще шире становится большой рот; голова не' отделена от туловища; шеи как-бы совсем нет; зеленою делается спина, белеет брюхо, самая большая часть тела, и в тинистом озере начинагот прыгать молодыя лягушки. Таким образом, когда один рассказал о печальной участи Ликийцев, другой вспоминает о том сатире, которого наказал сын Латоны, победив в пгре на изобретенной Тритонией флеите. «Зачем ты сдираешь с меня кожу», говорил богу сатир, «о, сознаюсь я», кричал он, «что свирель нельзя и сравнить с флейтой!» Ио Аполлон содрал всю кожу с тела вопивтаго сатира.
Сплошную рану представляло пз себя тело; отовсюду сочится из него кровь; видны обнаженные нервы; трепетно бьются лишенНЕГЯ покрова жилы; можно было пересчитать трепетавшия легЕИяи тонкия грудныя волокна. Оплакали сатира боги долин и лесов, фавны, братья - саперы, бог славного и в то время Олимпа, нимфы и каждый из тех, которые пасли на знаменитой горе руноносных овец и рогатый скот. Обильный пот выступил из сатпра; увлажнилась земля, впитала она в себя падавшие капли, впитала в глубь своих недр. Когда-же земля превратила пот в воду, то последняя пробилась на открытый воздух. Потом у рекн лвплпсь крутые берега, и быстро потекла она в море. Марсием зовется река; самая прозрачная она из потоков Фрпгии. Выслушав этот рассказ, народ тотчас начинает толковать о современных событиях; оплакивает он гибель Амфиона и его детеии; матери не жалеют. Говорят, один лишь Пелопс оплакал Ниобу.
Когда спустил он с груди своей одежду, ю показал, что левое плечо у пего из слоновой кости. При рождфпии ИИелопса плечо это было одного
цвета с правым и нз мяса, но скоро, говорят, небожителям пришлось собирать тело Пеиопса, изрезанное руками его отца. Надпись все члены, недоставало той части, которая находится между шеею п верхнею ключицею. Взамен недостающей части тела была искусно вделана слоновая кость, вследствие чего Пелопс и стал целым. Собираются знатные родственники Ниобы; соседние города поручают своиы царям утешить Пелонса; города эти—Аргос, Спарта, город нотомка Пелопса—Микенн, Калидон, еще ие ненавистный разгневанной Диане, плодоносный Орхомен, богатый медью Коринф, гордая Мессена, Патры, маленькия Кдеоны, находившиися под властью Нелея Пилос, еще не принадлежавшая ИИитфею Трезена и все города, которые находятся на Истме, лежащезгь прп двух залавахъи вне этого перешейка.
Кто-бы мог поверить тому, что одне лишь ви, Афпны, не исполнили своего долга: война и о мешала ваы сделать это,—прибывшия по морю полчища иноземцев въужас приводили столицу Моисопии, но пришедший на помощь со своиы вопском царь фраЕИйский Терей разбил врагов и победою приобрел себе славное вмя. Пандион породнился с богатым п могущественным, как-бы по воле судьбы ведем род свой от великого Градива, Теряем, выдав за пего дочь свою Прокну. Но не покровительница браков Юнона, не Каменной, не Грацин присутствуют на том биачиом пиру, а Эвмениды. Возжигаемые при нохоропах светплыипки дери;алп оне в своих руках,, оне-же столп и брачное ложе; зловещая сова сидела на крише брачииаго чертога. При этой птице сочетались брали;ом Прокна и Терей, припей породнились онп. К о нечно, во Фракии приветствовал поиюбрачных, а сам от возблагодарили богов.
Праздновать велено было тот день, п который Прокна вышла за славного царя, п тот, в который родился у нпх Итис: так пеизпестцо бывает будущее!
Уже пять осеней по-очередп успел сменпть Татан, когда Прокна, ласкаясь к мужу, сказала ему: «если ты хоть сколько-ннбудь любишь меня, то пли меня пусти повидаться с сестрою, пли пусть сама она приедит сюда; обешай тестю, что она воротится в скором времени. Как бы богатый подарок дашь ты мне, если доставишь возможность увпдеть мою сестру». Теряй велит спустить в море корабль; с помощью парусов и весел входит он в гавань города Кекропа и в Прее высаживается на берег. ИТрп первой же возможности тесть понимает Теряю правую руку, приносить торжественную лидерству н вступает с нпм в разговор. Терем стал объяснять Павдиону, зачем прибыль он, передал как поручение своей супруги, так и то, что Прокна обещает вскоре отпустить сестру домой. Но вот входпт Филомела; блистает она пышною одеждою, но еще более — красотою.
В таком виде, говорят, идут в глубь леса наяды и дриады, если только у тех Огонь такой же впд и такие же одежды. Как вспыхивают сухие колосья, если кто подложить к ним огня, как вспыхивают листья или сложенное на сеновале сено: так вспыхнула страсть в Терее, когда уишдел он девушку. Хоть и заслуживаеть того красота Филомелы, по врождепным сладострастием мучится Терей, — асители тех стран склонны к сладострастью, — страстью парода своего, не собственною пилает он. Сильно желает царь игодкуппть бдительных служанок Филомелы п верную её кормп.шцу, а саму дочь Бапдиона — прельстить огромными подаркамии, хоть бы всего царства пришлось лишиться ему. По п похитить деву хочети, Терей и, похптпв, вести лз-за нел хоть жестокую войну. На все (4G5) решплся царь, ослепленпыии безумною страстью,—не сдержтиает он пламепп, заключенпаго в своей грудп.
Уж ило.хо сдерживает себя Терей прпвестп об отсрочке отъезда, страстно говорить он опоручеииии Прокин п, прикрываясь пм, приближается Е своей це.ип. Красноречивым сделала царя любовь.
Всякий раз, как проспал Теряй Филомелы сильнее, чем следует, то говорил, что того хочет ПроБна; он7> даже плакал, как будто Прокна поручила ему плакать. О, боги! сколько непроницаемаго мрака заключают в себе сердца смертных!— Даже в то время, когда Терей замышляет преступление, его считают за хорошего человека: хвалят за низость. Что будет, если одного с Терем желает л Филомела? Ласкаясь, обнимает она шею отца, умоляет его отпустить ее ехать к сестре, своим счастьем заклинает Филомела Пандиона, сама же поступает против своего счастья. Глядит ТереГи на Филомелу и, видя ее, предчувствует будущее наслаждение. Смотрит Террейна ротик девы, на её руки, обнявшие шею, на все возбужденно смотрит он, как на пищу своей безумной любви. Всякий раз,как Филомела обнимала своего отда, Терей хотел бы быть её отцем, — но ведь и тогда небыл бы он добродетельнее. Уступает Пандион мольбам Терея и Филомелы.
Филомела радуется, благодарить отца, но не думает она, бедная, что обоим им удалось то, что будет для них гибелью. Уж немного пути оставалось пройти солнцу; били своими копытами дорогу на крутом Олимпе его кони. На столы ставят царские кушанья и вино в зою тых сосудах; потом предаются сладкому сну. Но царь одризийский пылает страстью к Филомеле, хоть и ушла она. Припоминает Терей её лице, движения и руки, — а что он еще не видел, то иредставляет согласно своему желанию, — сам дает пищу своей любви и не сппт от безпокойства. Настало утро, п Пандион, пожимая правую руку уезжающего зятя, со слезами на глазах вверяет ему спутппцу. «Терей, милый зять мой», так говорил Пандион, «я отдаю тебе Филомелу; меня побуждает к тому родственное чувство, желааие вас обоих—её и твое, Терей.
Заклинаю тебя честью и родственннм тебе сердцем, заклинаю богами,—как отец, береги п люби Филомелу, и как можно скорее мучительна для меня будет всякая задержка — отпусти ее обрат
/ 145 НО,—сладкое утежение она мне в тревожной старости. А ты, филомела, кан можно скорее возвращайся ко мне, если ты любишь меня—довольно и того, что далеко от меня твоя сестра!» И Пандион вместе с тем целовал свою дочь, и во время речи падали вз глаз его обильные слезы. Когда же царь в знак клятвы велел дать Филомеле п Терею нх правыя руки и соединил их, то просил ласковыми словами нриветствовать от его имени отсутствующих дочь и внука; голосом, нолным рыдании, с трудом сказал царь последнее «прости»,—недоброе предчувствовал он в душе Лишь только села Филомела на изукрашенный корабль, когда стали весла бороздить воду, когда стала удаляться земля,—дикарь воскликнул: «победил я, со мной несется предмет моей любви!» Радуется Терей, с трудом удерживается в душе от сладострастия и вперяет глаза свои только на Филомелу.
Так птица Юпитера смотреть в высоком гнезде на зайца, свою добычу, которую она выпустила из своих кривых когтей, и нет пденниику никакого спасения. Уж кончен путь, уж на родную землю вышли из корабля утомленные пловцы, когда царь Терей привел дочь Пандиона в крепкую, скрытую среди стараго деса пастушью хижину. Там запер он бледную, треиеш,уш;ую, перепуганную, со слезами спрашивающую, где сестра, Филомелу, признался деве в преступной своей страсти и изнасиловал ее одинокую: напрасно призывала дева то отца, то сестру свою, а всего чаще могучпх небожителей. Дрожит Филомела, словно пугливая овца, которая все еще не счптает себя в безонасностп, после того как израненною вырвали ее из пасти сераго волка; трепещет дева, словно голубка, у которой все еще трясутся крылья, забрызганныя её же кровью: боится она жадно впившихся в нее когтей.
Когда же к Филомеле возвратилось сознание, то стала она рвать свои распущенные волосы, словно плакальщица, с воплями ломала себе руки п, протягивая пх, говорила: «дикарь, какое ужасное и безчелоПревращеииия. Ю
вечное дело совершил ты! Не тронули тебя ни слова в слезы мплаго моего отца, ни любовь к сестре, ни ыоя девственность, ни права супружества — ни на что не погдядел ты! Соперницей своей сестрти стала я, ты — мужем двух жен: не заслужила я такого наказания! Вероломный, зачем ты не убьешь меня, чтобы не оставалось тебе совершить какого-нибудь злодеяния. О, еслн-б ты сдедал это раньше преступнаго совокуплешя со мною, — непорочна была бы моя душа! Но, если боги видят твое злодеяние, если могуче их божество, если не совсем погибла я, то когда нибудь накажу тебя,—не стыдясь, разскажу про твой иоступок и, есла будет можно, сама приду в народное собрание. Если ты будешь скрывать меня вълесу, я оглашу лес своими криками, скалы призову в свидетельницы.
Да услышит это небо, если есть на веш хоть какое нибудь божество!» Когда Филомела разгневала такими речами безчедовечнаго царя, то не меньше и устрашила его. Побуждаемый тем н другпм, Терен вынимает из ножен меч, которым он бил оноясан, схватывает Филомелу за волосы, загибает ей на спину руки и надевает на них оковы, а дева, увидя меч, надеялась умереть и подставила свою шею. Безжалостно схватил Теряй щипцами язык Филомелы и мечом отрезал его у негодующей, повторяющей имя отца и пытающийся говорить девы. Остается одев лишь корень языка, сам же он лежит и судорожно нашептывает что-то черной земле: так бьется отрубленный хвост змеп, тренещет он и, замирая, ищет следов своей госпожи.
Говорят, будто п носле подобнаго иостуика — едва ли бы дерзнул а поверцть этому,—Терей не редко удовлетворял своей страсти на обезображенном теле, Вслед затем царьр ешаетея возвратитьс як своей супруге, которая, увидя его, стала спрашивать про сестру. Теряй же притворно плачет, рассказывает о вымышленной смерти Филомелы п слезами заставляет верить себе. Снимает Проноса своих ллечъбогатыя златотканныя одежды
да, и одевается в траурння; пустую гробницу поставила Филомеле супруга Теряя, обманутая, очистительные жертвы приносить она её тенн п скорбпт о смерти сестры, которую не так нужно бндо оплакивать ей. Двенадцати. знаков зодиака прошел в год бог солнца. Что делать Филомеле? Стража не дает ей бежать; яз крепкого камня выстроена хижина; прочны её стены, а немые уста девы не могут рассказать о постунке ]с нею. Но велика изобретательность человека в горе, сметливость является у него в несчастии: сделала Филомела грубое веретено и красными и белымп нитками искуссно вышила на ткани изображение своего иозора. Кончив работу, Филомела передала ее одному слуге, знаками прося его отнести работу к своей госпоже. Согласно просьбе, слуга передал ткань Прокне, не зная, о чем говорит она.
Развернула одежду супруга безчеловечнаго царя, узнала повесть о страданиях несчастной своей сестры и — удивительно, как могла, — смолчала: горе сомкнуло уста ГГрокни; не хватило у ней духу жаловаться негодующими устами, не может она и плакать, но спешит думать о святой мести: вся отдалась она тому, какое бы наказание придумать Терею. Настало время, когда Ситонянки празднуют повторяющиеся через каждые три года празднества в честь Вакха: ночь видит их обряды. Ночью Родоп оглашается резкими звуками медных труб. Ночью же вышла из-дому и царица Прокна; согласно обычаю празднества в честь бога одевается она и берет иринадлвжности оргий: виноградный вепок надевает Прокна на голову, оленья шкура свешивается V ней с праваго плеча, на другом прилажено красивое копье.
Бурно пошла непстоваа Прокна по.ииесам в толпе своих спутнпц,—от своей скорби приходит она в изстунление, а притворяется, будто в честь твою, Вакх. Наконец царица приходить к уединенной хижине Филомелы. Взвыла Прокна, «евое-», закричала она, сломала двери и увде
кла сестру; украшения Вакханки надевает царица на освобожденную филомелу, плющевым венком увенчивает ей голову и насильно тащит исиугаяиую сестру в свой дворец. Когда поняла Филомела, что в жилище злодея вошла она, то затряслась, бедная, побледнела у ней все лице. Нашла ПроЕна удобное время, сняла с несчастной сестры праздничный наряд, открыла её стыдливое лице и заключила Филомелу в свои объятия. Но не решается Филомела поднять своих глаз на сестру: она считает себя её соперницей. На-земь упала лицом своим Филомела; поклясться хотела-бы она, призвав богов в свидетели, что насильно обесчестил ее Терей, но вместо слов она написала это. Пылает Пропена и сама не сдерживает своего гнева.
Хватает царица плачущую сестру и говорит ей: еде слезами нужно действовать, а оружием или тем, что сильнее оружия,—на любое злодейство готова я, сестра: или в средину пламени брошу я иреступнаго Терея, факелами спалю его дворец, или мечем лишу его языка, или зрения, или того члена, который обезчестил тебя, или же тысячью ран поражу я его, прекращу преступную жизнь! Не знаю я, что сделаю, нестрашно будет то, о чем мыслю я». В то время, как Прокна говорила такия речи, иодошвл к матери Итис, напомнил он ей, что может она сделать с сыном. Сурово взглянула на него Прокна и сказала: «о, как похож ты на отца!» Ни слова больше не сказала царица. Страшное дело готовит она, молча пылает гневом. Но, когда къПрокне нодошед снн, поздоровался с матерью, ручепкаыи своими обнял её шею и ласкаясь, как дитя, целовал ее, то тронулась мать, стих её гнев, против воли па глазах её заблестели слезы.
Но, лишь только мать почувствовала, что от излншнпх ласк Итииса она колеблется в своем намеренин, то взглянула снова на сестру и, смотря по-переменно то на лице сына, то на лице сестры, Прокна сказала: «отчего это один трогает меня своими ласками, а другая молчит, лишившись
языка? Почему Филомела не называет сестрою ту, которую Итис называет матерью? Взгляни, дочь Пандиона, кого невеста ты, чей муж обезчестил тебя: грешно было бы нметь сострадание ЕЪ супругу моему, Терею!» И немедленно увлекла Прокна Итиса, как гангская тигрица тащит по частому лесу сосна-детеныша лани. Когда Прокна с снном пришли в отдаленные покой внсокаго дворца, царица поразила протягивавипаго руиш, уже предугадывавшаго свою смерть и то кричавшаго «о мать, мать», то обнимавшаго её шею Итиса в то место, где грудь соединяется с ребрами, п не отвратила своего лица. Одной такой раны довольно былобн, чтобы умертвить Итиса, но Филомела нозкем перерезывает ему горло, и сестры разрезывают еш,е живые и трепеш,ущие члены ребенка; потом одпу часть из них варят в медных чанах, другую—жарят на вертелах. Кровью дымятся внутренние покои.
И к такому-то обеду приглашает ничего не подозреваюш;аго Терея его супруга; она выслала его друзей п рабов, говоря, что будто на её родине существует обряд, при совершении котораго присутствовать можно одному лишь мужу. Сам Терей ест, сидя на высоком дедовском кресле, ест и мясом сына наполняет свое чрево. «Призовп сюда Итиса», говорит Прокне Терей: так помрачился его ум. Не может Прокна скрывать своей злобной радости—уж хочет царица явиться вестницей своего горя— и говорит: «в чреве твоем тот, кого зовешь ты!» Озирается Терей кругом и спрашивает: «где-же Итис?» Но, как были у Филомелы распущены волосы при совершении ужасного убийства, в таком виде вбежала она и бросила в лице отца окровавлеипую голову Итиса. Никогда еще не хотела дева так сильно говорить, достойными словами выразить своей радости.
С страшным криком опрокинул Фракиец стол и стал вызывать пз долины Стикса;шееволосых сестер. И то силится Терей, но не может, изрыгнуть пз мощной груди своей ужасных яств — заключенные там члены
Итиса —, то пдачет он п называет себя ужасною могилою сына. И вот царь начинает преследовать с обнаженным мечом дочерей Пандиона. Можно было-бы подумать, что телсЧ Еекропидянок висят на крыдьях,—они и на самом деде повисли на крыльях. Одна из дочерей ИИандиона несется в дес, другая—забивается под крышу; до сих еще пор на её груди заметны следы преступления: кровавыми пятнами испещрены на ней перья. Теряй-же, от своего горя нетерпеливо желавший наказать дочерей ИИандиона, превращен в птицу, у которой на голове торчит хохолок, а огромный клюв выдается вперед на нодобие саиаго длипнаго копья. Удодом зовут птицу. С виду он кажется готовым к бою Это горе и крайне глубокая старость преждевременно отправили Пандиона ЕЪТЕНЯМЪ Тартара. На престол взошел и стал управлять государством Эрехтеи; трудно было ранить, справедливостью-ли своею был он могущественнее, или славными военными подвигами.
Отцем четырех сыновей и стольких-же дочерей был Эрехтей, но только двое его детей были похожи дицем друг па друга: один сын Эола, Кефал, был счастлив в супружестве с тобою, Прокрида, другой — бог Борей, враждовавший с Тереем и его Фракийцамн, долго проспл руки любимой им Оритии; Борея пока еще просдт, хочет лучше действовать просьбами, а не наеидием. Но, когда не помогли ласки, страшно разгневался Борей, — ветер этот и всегда бывает слпшком суров. «По-делом мне», сказал он, «ведь зачем я не выказал своего могущества,—своей суровости, силы, гнева ц грозных речей, а пустнл в ход ласки, говорить которая мне неприлично? Мпе прилично употреблять насилие: своим порывом разгоняю я угрюмыя тучи, волную море, вырываю коренастые дубы, дню снега и градом поражаю землю.
Когда-же я встречаюсь в светлом небе со своими братьями,—оно для меня раздолье,—то борюсь е нимп с такою силою, что от нашпх столкновениИЕ