Глава VI. Спасители поезда
Русский господин на следующий день чувствовал себя лучше, а на день после того — ещё лучше, и на третий день он был достаточно здоров, чтобы выйти в сад. Для него поставили кресло-корзину, и он сидел там, одетый в одежду Отца, которая была на него великовата. Но когда Мать подвернула концы рукавов и штанин, одежда подошла довольно хорошо. Его лицо теперь было добрым, так как оно больше не было усталым и испуганным, и он улыбался детям всякий раз, когда видел их. Им очень хотелось, чтобы он мог говорить по-английски. Мать написала несколько писем людям, которые, как ей казалось, могли бы знать, где в Англии может находиться жена и семья русского джентльмена; не тем людям, которых она знала до того, как переехала жить в «Три трубы» — ни одному из них она не писала, — а странным людям — членам парламента и редакторам газет, а также секретарям обществ.
И она не много занималась написанием своих рассказов, только исправляла корректуры, сидя на солнце рядом с русским, и время от времени разговаривала с ним.
Дети очень хотели показать, как дружелюбно они относятся к этому человеку, который был отправлен в тюрьму и в Сибирь только за то, что написал прекрасную книгу о бедных людях. Они, конечно, могли улыбнуться ему; они могли, и они это сделали. Но если улыбаться слишком постоянно, улыбка легко может застыть, как улыбка гиены. И тогда она уже не кажется дружелюбной, а просто смешной. Поэтому они пытались другими способами и приносили ему цветы, пока место, где он сидел, не оказалось окружённым маленькими увядающими букетиками клевера, роз и колокольчиков.
И тогда у Филлис возникла идея. Она таинственно позвала остальных и повела их во двор, а там, в укромном месте между насосом и бочкой для воды, она сказала:--
«Ты помнишь, как Перкс обещал мне самые первые клубники из своего сада?» Перкс, как ты вспомнишь, был портье. «Ну, я думаю, они сейчас поспели. Пойдем посмотрим.»
Мать была устающей, так как обещала рассказать начальнику станции историю о русском пленнике. Но даже очарование железной дороги не могло отвлечь детей от окрестностей, где находился интересный незнакомец. Поэтому они не ходили на станцию три дня.
Они ушли сейчас.
И, к их удивлению и огорчению, их очень холодно приняли Перкс.
«Высокое почтение, я уверен», — сказал он, когда они заглянули в комнату портье. И он продолжил читать газету.
Воцарилась неловкая тишина.
«О, боже», — вздохнула Бобби, — «кажется, ты злой».
«Что? Я? Не я!» — сказал Перкс высокомерно; «мне это никакого значения не имеет».
«Что НИКАКОГО значения не имеет?» — сказал Питер, слишком взволнованный и встревоженный, чтобы изменить форму слов.
«Ничто — это ничто. Что происходит здесь или где-либо еще», — сказал Перкс; «если хотите иметь свои секреты — имейте их с удовольствием. Вот что я говорю».
Тайная комната каждого сердца была быстро обследована в паузу, которая последовала. Три головы покачались.
«У нас нет от тебя секретов», — наконец сказала Бобби.
«Может быть, есть, а может, и нет», — сказал Перкс; «мне все равно. И я желаю вам всем хорошего дня». Он поднял газету между собой и ими и продолжил чтение.
«О, НЕ НАДО!» — в отчаянии сказала Филлис; «это действительно ужасно! Что бы это ни было, скажите нам».
«Мы не хотели этого, что бы это ни было».
Ответа не последовало. Бумага была вновь сложена, и Перкс начал другую колонку.
«Послушай», — внезапно сказал Питер, — «это неправильно. Даже люди, совершившие преступления, не наказываются, не узнав, за что именно — как это когда-то было в России».
«Я ничего не знаю о России.»
«О, да, вы это делаете, когда мама специально спустилась, чтобы рассказать вам и мистеру Гиллсу всё о НАШЕЙ русской.»
«Тебе это не нравится?» - возмущённо сказал Перкс; «разве ты не видишь, что он просит меня зайти в его комнату, сесть и послушать, что должна сказать её Леди?»
«Вы хотите сказать, что не слышали?»
«Ни дыхания. Я только осмелилась задать один вопрос. И он закрывает мне рот, как мышеловкой. ‘Государственные дела, Перкс,’ — говорит он. Но я думала, что кто-нибудь из вас спустился бы, чтобы мне сказать — вы здесь достаточно быстры, когда хотите что-то вытянуть из старого Перкса» — Филлис покраснела, подумав о клубнике — «информацию о локомотивах или сигналах или что-то в этом роде,» — сказал Перкс.
«Мы не знали, что вы не знаете.»
«Мы думали, что мама вам сказала.»
«Мы хотели только сказать вам, но думали, что это будет старая новость.»
Трое заговорили одновременно.
Перкс сказал, что всё это хорошо, и всё ещё держал газету. Тогда Филлис вдруг выхватила её и обвила руками его шею.
«О, давайте поцелуемся и будем друзьями», — сказала она; «мы сначала скажем 'извини', если хочешь, но мы действительно не знали, что ты не знаешь.»
«Нам очень жаль», — сказали остальные.
И Перкс наконец согласился принять их извинения.
Потом они уговорили его выйти и посидеть на солнце на зелёном железнодорожном берегу, где трава была довольно горячей на ощупь, и там, иногда говоря по очереди, а иногда все вместе, они рассказали Портеру историю о русском узнике.
«Что ж, должен сказать», — сказал Перкс; но он не сказал — что бы это ни было.
«Да, это довольно ужасно, не так ли?» — сказал Питер, — «и я не удивляюсь, что тебе было интересно, кто этот русский.»
«Мне было не любопытно, даже не интересно», — сказал Портье.
«Ну, думаю, мистер Гиллс мог бы рассказать вам об этом. Это было ужасно с его стороны.»
«Я не унижаю его за это, мисси», — сказал Портер; «Потому что почему? Я вижу причины. Я бы не хотел раскрывать свою сторону с такой историей. Это не человеческая природа. Человек должен стоять на своей стороне, что бы ни делал. Вот что значит «Партийная политика». Я бы сам поступил так же, если бы этот давно эфирный парень был японцем.»
«Но японцы не совершали таких жестоких, злых поступков», — сказал Бобби.
«П'р'апс нет», — осторожно сказал Перкс; «но с иностранцами нельзя быть уверенным. Я считаю, что все они замазаны одной и той же щеткой.»
— Тогда почему ты был на стороне японцев? — спросил Питер.
— Видишь ли, нужно выбрать одну сторону или другую. Так же, как с либералами и консерваторами. Главное — выбрать свою сторону и потом держаться её, что бы ни произошло.
Раздался сигнал.
— Там поднялся 3.14, — сказал Перкс. — Лежи тихо, пока она пройдёт, а потом мы поднимемся к моему месту и посмотрим, нет ли этих клубник, о которых я тебе говорил.
— Если какие-нибудь будут спелые, и ты действительно дашь их мне, — сказала Филлис, — ты не будешь против, если я дам их бедному русскому, правда?
Перкс прищурил глаза, а затем поднял брови.
— Так это за той клубникой ты сюда спустилась сегодня днем, а? — сказал он.
Это был неловкий момент для Филлис. Сказать «да» казалось бы грубым и жадным, а также нечестным по отношению к Перкс. Но она знала, что если скажет «нет», то потом не будет довольна собой. Итак--
«Да», сказала она, «было.»
«Молодец!» сказал Портер; «Говори правду и стыдись--»
«Но мы бы пришли на следующий же день, если бы знали, что вы не слышали эту историю,» поспешно добавила Филлис.
«Я верю тебе, Мисси», — сказал Перкс и прыгнул через рельсы за шесть футов перед приближающимся поездом.
Девочки ненавидели видеть, как он это делает, но Питеру это нравилось. Это было так захватывающе.
Русский джентльмен был так восхищён клубникой, что трое ломали себе головы, чтобы придумать для него какой-нибудь другой сюрприз. Но все эти размышления не принесли ни одной идеи более новой, чем дикие вишни. И эта идея пришла им в голову следующим утром. Весной они видели цветение деревьев, и теперь, когда настало время вишен, они знали, где искать дикие вишни. Деревья росли вдоль и по всей скалистой стене утёса, из которого открывался вход в туннель. Там росли всевозможные деревья: берёзы, буки, молодые дубки и лещины, а среди них вишнёвое цветение сияло как снег и серебро.
Глазок туннеля находился на некотором расстоянии от Трёх труб, поэтому мама разрешила им взять с собой обед в корзинке. И корзинка подойдёт, чтобы принести обратно вишни, если они какие-нибудь найдут. Она также одолжила им свои серебряные часы, чтобы они не опоздали на чай. Водобаку Питера Ватербери вздумалось не идти с того самого дня, как Питер уронил его в бочку с водой. И они отправились. Когда они поднялись на верх обрыва, то опёрлись на забор и посмотрели вниз, где на дне, как сказала Филлис, совсем как в горном ущелье, лежали железнодорожные пути.
«Если бы не железная дорога на дне, казалось бы, будто и человека здесь никогда не было, не так ли?»
Боковые стороны выемки были из серого камня, очень грубо обработанного. На самом деле верхняя часть выемки была небольшим природным овражком, который углубили, чтобы довести его до уровня входа в туннель. Среди камней росла трава и цветы, а семена, принесённые птицами в расщелины камня, пустили корни и выросли в кусты и деревья, свисающие над выемкой. Рядом с туннелем была лестница, ведущая вниз к линии — просто деревянные жерди, грубо вбитые в землю, — очень крутая и узкая дорога, больше похожая на лестницу, чем на ступени.
«Нам лучше спуститься,» сказал Питер; «я уверен, что вишни будет довольно легко достать с боковой стороны лестницы. Ты помнишь, что именно там мы собирали цветки вишни, которые положили на могилу кролика.»
Итак, они шли вдоль забора к маленькой калитке, которая находится вверху этих ступенек. И они почти дошли до калитки, когда Бобби сказал:--
«Тише. Стой! Что это?»
«То» был очень странный звук действительно — мягкий звук, но вполне отчетливо слышимый сквозь шум ветра в ветвях деревьев и гул и жужжание телеграфных проводов. Это был своего рода шуршащий, шепчущий звук. Когда они прислушивались, он прекратился, а затем начался снова.
И на этот раз оно не остановилось, а стало громче и более шуршащим и грохочущим.
«Смотри», — вдруг закричал Питер, — «там дерево!»
Дерево, на которое он указал, было одним из тех, у которых грубые серые листья и белые цветы. Ягоды, когда появляются, ярко-алые, но если их сорвать, они разочаровывают, чернея еще до того, как ты успеваешь донести их домой. И, как отметил Питер, дерево двигалось — не просто так, как деревья должны двигаться, когда ветер дует сквозь них, а целиком, словно оно было живым существом и шло вниз по склону разреза.
«Оно движется!» — закричала Бобби. «О, смотри! И другие тоже. Это как лес в «Макбете».»
«Это магия», — вздохнула Филлис. «Я всегда знала, что эта железная дорога заколдована.»
Это действительно казалось немного как магия. Все деревья примерно на двадцать ярдов противоположного берега казались медленно спускающимися вниз к железнодорожным путям, дерево с серыми листьями замыкало шествие, словно старый пастух, ведущий стадо зелёных овец.
«Что это? О, что это?» — сказала Филлис; «это слишком волшебно для меня. Мне это не нравится. Пойдем домой.»
Но Бобби и Питер крепко держались за перила и затаив дыхание наблюдали. А Филлис не сделала никаких движений, чтобы пойти домой одна.
Деревья двигались всё дальше и дальше. Некоторые камни и рыхлая земля сыпались вниз и гремели на рельсах далеко внизу.
«Всё рушится», — пытался сказать Питер, но обнаружил, что почти нет голоса, чтобы это произнести. И действительно, как только он заговорил, большой камень, на вершине которого стояли ходящие деревья, медленно накренился вперёд. Деревья, перестав ходить, замерли и задрожались. Наклоняясь вместе с камнем, они, казалось, колебались на мгновение, а затем камень, деревья, трава и кусты с грохотом скользнули с утёса и упали на рельсы с глухим ударом, который, наверное, был слышен за полмили. В воздух поднялся облако пыли.
«Ох», сказал Питер с благоговейным тоном, «разве это не точно как когда приносят уголь? — если бы в подвале не было крыши и можно было смотреть вниз.»
«Посмотри, какой замечательный курган он сделал!» — сказал Бобби.
«Да», — сказал Питер медленно. Он все еще опирался на забор. «Да», — повторил он, еще медленнее.
Затем он встал прямо.
«Поезд 11.29 на юг еще не прошел. Нам нужно сообщить на станции, иначе будет ужасная авария.»
«Давай побежим», — сказала Бобби и побежала.
Но Питер воскликнул: «Вернитесь!» и посмотрел на мамины часы. Он был очень точен и деловит, и его лицо выглядело белее, чем они когда-либо видели.
«Нет времени», — сказал он; «это две мили, и уже за одиннадцать.»
«Разве мы не могли бы», — предложила Филлис, задыхаясь, — «разве мы не могли бы забраться на телеграфный столб и что-нибудь сделать с проводами?»
«Мы не умеем», — сказал Питер.
«Они делают это во время войны», — сказала Филлис; «Я знаю, что слышала об этом.»
«Они только РЕЗАЛИ их, глупый,» сказал Питер, «и это ни к чему не приводит. И мы бы не смогли их порезать, даже если бы встали, а встать мы не могли. Если бы у нас было что-то красное, мы могли бы выйти на линию и помахать этим.»
«Но поезд не увидит нас, пока не завернёт за угол, а тогда он сможет увидеть курган так же хорошо, как и мы», — сказала Филлис; «ещё лучше, потому что он намного больше нас».
«Если бы у нас было что-то красное, — повторил Питер, — мы могли бы обойти за угол и помахать поезду.»
«Мы всё равно можем помахать.»
«Они подумают, что это только мы, как обычно. Мы так часто махали раньше. В любом случае, давай спускаться.»
Они спустились по крутой лестнице. Бобби была бледна и дрожала. Лицо Питера казалось худее обычного. Филлис была с красным лицом и влажная от волнения.
«Ой, как мне жарко!» — сказала она; «и я думала, что будет холодно; жаль, что мы надели наши—» она внезапно замолчала, а потом закончила совсем в другом тоне—«наши фланелевые юбки-панталоны».
Бобби повернулась внизу лестницы.
«О, да,» — воскликнула она; «ОНА красные! Давайте снимем их».
Они побежали, держа подмышками закатанные подъюбники, мчались вдоль железной дороги, огибая недавно насыпанную кучу камней, глыб и земли, и согнутые, сломанные, искривленные деревья. Они бежали изо всех сил. Питер вел, но девушки шли недалеко позади. Они достигли угла, который скрывал насыпь от прямой линии железной дороги, идущей полмили без поворотов и изгибов.
«Теперь», сказал Питер, схватив самый большой фланелевый подъюбник.
«Ты же не...» – Филлис запнулась – «ты не собираешься РВАТЬ их?»
«Заткнись», сказал Питер коротко и строго.
«О, да,» сказала Бобби, «разорвите их на маленькие кусочки, если хотите. Разве ты не видишь, Филлис, если мы не остановим поезд, произойдет настоящая авария, и люди будут УБИТЫ. О, ужасно! Вот, Питер, ты никогда не прорвешь это сквозь ленту!»
Она взяла у него красную фланелевую юбку-панталоны и оторвала её на дюйм от пояса. Затем она так же разорвала другую.
«Вот так!» — сказал Питер, разрывая в свою очередь. Он разделил каждую юбку на три части. «Теперь у нас шесть флагов». Он снова посмотрел на часы. «И у нас есть семь минут. Нам нужны флагштоки».
Ножи, которые дают мальчикам, по какой-то странной причине редко бывают из той стали, которая долго держит остроту. Молодые саженцы приходилось ломать. Два выросли с корнями. С них сорвали листья.
«Мы должны проделать дырки в флагах и продеть через них палки», — сказал Питер. И дырки были сделаны. Нож был достаточно острый, чтобы резать фланель. Два флага были установлены на кучках рыхлых камней между шпалами на нижней линии. Затем Филлис и Роберта взяли по флагу и стояли готовые размахивать ими, как только поезд появится в поле зрения.
«Я сам возьму еще двоих», — сказал Питер, — «потому что это была моя идея помахать чем-то красным».
«Да это же наши юбки», — начинала Филлис, но Бобби перебила её—
«О, какая разница, кто что машет, если мы можем только спасти поезд?»
Возможно, Питер неправильно рассчитал, сколько минут потребуется поезду 11.29, чтобы добраться от станции до места, где они находились, или, возможно, поезд опаздывал. В любом случае, казалось, что они ждали очень долго.
Филлис стала нетерпеливой. «Думаю, часы ошибаются, и поезд уже ушёл», — сказала она.
Питер ослабил героическую позу, которую он выбрал, чтобы похвастаться своими двумя флагами. А Бобби начала чувствовать тошноту от напряжения.
Ей казалось, что они стояли там часы и часы, держа эти глупые маленькие красные фланелевые флажки, на которые никто никогда не обратит внимания. Поезду было бы всё равно. Он промчался бы мимо них, завернул бы за угол и врезался бы в ту ужасную кучу. И все были бы убиты. Её руки сильно замерзли и дрожали так, что она едва могла держать флажок. И вот пришёл далёкий гул и шум металла, и вдали вдоль линии появился клубок белого пара.
«Стой прочно», — сказал Питер, — «и маши как сумасшедший! Когда доберешься до того большого куста вереска, отступай, но продолжай махать! Не стой НА линии, Бобби!»
Поезд грохотал очень-очень быстро.
«Они нас не видят! Они не увидят нас! Всё бесполезно!» — закричала Бобби.
Два маленьких флажка на рельсе раскачивались, когда приближающийся поезд тряс и расшатывал кучи рассыпного камня, на которых они были установлены. Один из них медленно наклонился и упал на рельс. Бобби прыгнула вперёд, подняла его и замахала; её руки теперь не дрожали.
Казалось, поезд мчался так же быстро, как прежде. Теперь он был совсем близко.
«Сходите с рельсов, вы, глупая кукушка!» — сказал Питер резко.
«Бесполезно», — снова сказала Бобби.
«Отойдите!» — вдруг закричал Питер и резко оттащил Филлис за руку.
Но Бобби закричала: «Еще не сейчас, еще не сейчас!» и помахала своими двумя флагами прямо над линией. Передняя часть машины выглядела черной и огромной. Ее голос был громким и резким.
«О, стоп, стоп, стоп!» — закричала Бобби. Никто её не услышал. По крайней мере, Питер и Филлис не услышали, потому что надвигающийся поезд заглушил звук её голоса горами шума. Но потом она часто задавалась вопросом, не услышал ли её сам локомотив. Казалось, будто он действительно услышал — потому что он резко замедлил ход, замедлил и остановился всего в двадцати ярдах от места, где два флага Бобби развевались над линией. Она увидела, как огромный черный локомотив встал насмерть, но как-то не могла перестать махать флагами. И когда машинист и помощник сошли с локомотива, а Питер и Филлис пошли им навстречу и рассказали взволнованную историю о ужасной насыпи за углом, Бобби всё ещё махала флагами, но всё более вяло и судорожно.
Когда остальные обернулись к ней, она лежала поперёк линии, вытянув руки вперёд и всё ещё сжимая палочки маленьких красных фланелевых флажков.
Машинист поднял её, отнёс к поезду и уложил на подушки первого класса вагона.
«Прямо в обморок упала, бедная малышка. И неудивительно. Я только посмотрю на эту твою горку, а потом мы отвезём тебя обратно на станцию и за ней посмотрят», — сказал он.
Было ужасно видеть Бобби такой белой и тихой, с синими, приоткрытыми губами.
«Думаю, так люди выглядят, когда они мертвы», — прошептала Филлис.
«НЕ НАДО!» — резко сказал Питер.
Они сидели рядом с Бобби на синих подушках, и поезд поехал обратно. Прежде чем он достиг их станции, Бобби вздохнула, открыла глаза, перекатилась и начала плакать. Это потрясающе обрадовало остальных. Они видели, как она плачет раньше, но никогда не видели, чтобы она падала в обморок, и вообще чтобы кто-либо падал в обморок. Они не знали, что делать, когда она теряла сознание, но теперь, когда она просто плакала, они могли похлопать её по спине и сказать ей, чтобы она не плакала, как они всегда делали. И вскоре, когда она перестала плакать, они могли смеяться над ней за то, что она такая трусиха, что теряет сознание.
Когда поезд остановился на станции, все трое были героями взволнованной встречи на платформе.
Похвалы, которые они получили за своё «быстрое действие», «здоровый смысл», «изобретательность», были достаточны, чтобы вскружить голову любому. Филлис наслаждалась этим в полной мере. Она никогда раньше не была настоящей героиней, и это чувство было восхитительным. У Питера уши сильно покраснели. И всё же он тоже получал удовольствие от происходящего. Только Бобби хотелось, чтобы они все этого не делали. Она хотела уйти подальше.
«Ожидаю, что Вы получите известие от Компании по этому поводу», — сказал Дежурный.
Бобби хотелось никогда больше об этом не слышать. Она дернула Питера за куртку.
«Ой, пойдём отсюда, пойдём отсюда! Я хочу домой», — сказала она.
И они пошли. А когда они уходили, Дежурный, носильщик, охранники, водитель, кочегар и пассажиры приветствовали их приветственными криками.
«О, послушай,» воскликнула Филлис; «это для НАС!»
«Да», сказал Питер. «Я говорю, я рад, что подумал о чем-то красном и размахивал этим.»
«Как же нам повезло, что мы НАДЕЛИ наши красные фланелевые юбки!» — сказала Филлис.
Бобби ничего не сказала. Она думала о ужасном кургане и о доверчивом поезде, мчащемся к нему.
«И это мы их спасли», — сказал Питер.
«Как ужасно, если бы их всех убили!» — сказала Филлис; «разве не так, Бобби?»
«В конце концов, мы так и не получили никаких вишен», — сказала Бобби.
Остальные считали её довольно бессердечной.