Глава XIV. Конец
Жизнь в «Трёх трубах» больше никогда не была такой, как прежде, после того как старый господин пришёл навестить своего внука. Хотя теперь они знали его имя, дети никогда не называли его по нему — во всяком случае, когда оставались наедине. Для них он всегда был просто старым господином, и, думаю, для нас он тоже должен остаться старым господином. Это не сделало бы его каким-либо более реальным для вас, правда ли, если бы я сказал вам, что его зовут Снукс или Дженкинс (а это не так)? — и, в конце концов, мне нужно оставить себе хотя бы один секрет. Это единственный секрет; я рассказал вам всё остальное, кроме того, что собираюсь рассказать в этой главе, которая последняя. По крайней мере, конечно, я не рассказал вам ВСЁ. Если бы я это сделал, книга никогда бы не закончилась, и это было бы жаль, не так ли?
Ну, как я уже говорил, жизнь в «Трёх трубах» больше никогда не была прежней. Повара и горничная были очень приятными (не возражаю, если назову их имена — Клара и Этельвин), но они сказали маме, что, по их мнению, миссис Вайни не подходит, и что она старушка, всё путающая. Поэтому миссис Вайни приходила всего два дня в неделю, чтобы заниматься стиркой и глажкой. Потом Клара и Этельвин сказали, что смогут справляться с работой сами, если им не мешать, а это означало, что дети больше не приносили чай, не убирали его и не мыли чайные принадлежности, и не вытирали пыль в комнатах.
Это оставило бы довольно большую пустоту в их жизни, хотя они часто притворялись перед собой и друг перед другом, что ненавидят домашнюю работу. Но теперь, когда у матери не было ни писания, ни домашней работы, у нее было время для уроков. А уроки детям пришлось выполнять. Как бы ни был приятен человек, который тебя учит, уроки остаются уроками во всем мире, и в лучшем случае они доставляют меньше удовольствия, чем чистка картофеля или разжигание огня.
С другой стороны, если у матери теперь было время для уроков, у неё также было время для игр и составления маленьких рифмовок для детей, как она делала раньше. У неё не было много времени для рифмовок с тех пор, как она приехала в Три трубы.
Было одна очень странная вещь в этих уроках. Что бы дети ни делали, им всегда хотелось делать что-то другое. Когда Питер занимался латынью, ему казалось, что было бы приятно учить Историю, как Бобби. Бобби предпочел бы Арифметику, которой, кстати, занималась Филлис, а Филлис, конечно, считала латынь самым интересным видом урока. И так далее.
Итак, однажды, когда они сели за уроки, каждый из них обнаружил на своём месте маленькое стихотворение. Я вставил эти стишки, чтобы показать вам, что их мама действительно немного понимала, как дети воспринимают вещи, а также какие слова они используют, что встречается у очень немногих взрослых людей. Полагаю, у большинства взрослых очень плохая память, и они забыли, что чувствовали, когда были маленькими. Конечно, стихи предполагаются к произнесению детьми.
ПИТЕР
Однажды я подумал, что Цезарь – легкий пустяк — Как же я должен был быть мягким! Когда начинают Цезаря с парнем, Он мало знает, что это будет значить. О, глаголы — это глупые дурацкие штуки. Я бы лучше изучал даты царей!
БОББИ
Худшее из всех моих учебных вещей — это изучение того, кто кого сменил во всех рядах королев и королей, с датами для всего, что они делали: с датами настолько подробными, что от этого может тошнить; — Мне бы хотелось, чтобы это была арифметика!
ФИЛЛИС
Такие фунты и фунты яблок заполняют мою дощечку — сколько бы ты за это заплатил? Ты выцарапываешь цифры до тех пор, пока не заплачешь над делением. Я бы разбила дощечку и закричала бы от радости, если бы занималась латынью как мальчик!
Этот вид занятий, конечно, делал уроки гораздо веселее. Приятно осознавать, что человек, который тебя учит, видит, что тебе нелегко, и не думает, что твоя глупость — единственная причина того, что ты не знаешь уроков, пока не выучишь их!
А когда нога Джима начала поправляться, было очень приятно подниматься к нему и сидеть рядом, слушая рассказы о его школьной жизни и других мальчиках. Был один мальчик по имени Парр, о котором у Джима, казалось, было самое низкое мнение, и другой мальчик по имени Уигсби Минор, чьи взгляды Джим очень уважал. Также было три брата по имени Пейли, и самый младший назывался Пейли Терц, и он очень склонен к дракам.
Питер впитывал всё это с глубокой радостью, а Мать, по-видимому, слушала с интересом, ведь однажды она дала Джиму лист бумаги, на котором написала рифму о Парре, упомянув Пэли и Уигсби по имени самым удивительным образом, а также все причины, по которым Джим не любил Парра, и мудрое мнение Уигсби по этому поводу. Джим был чрезвычайно доволен. Ему никогда раньше не писали рифму специально для него. Он читал её, пока не выучил наизусть, а затем отправил Уигсби, которому она понравилась почти так же, как и Джиму. Возможно, она понравится и вам.
НОВЫЙ МАЛЬЧИК
Его зовут Парр: он говорит, что на чай ему дают хлеб и молоко. Он говорит, что его отец убил медведя. Он говорит, что его мать стрижет ему волосы.
Он носит голоши, когда влажно. Я слышал, как его народ называет его «Пет»! У него нет настоящего чувства стыда; Он назвал ребятам своё христианское имя.
Он совершенно не умеет быть вратарём, он пугается крикетного мяча. Он часами и часами читает дома. Он знает названия отвратительных цветов.
Он говорит, что его французский такой же, как у Моссю — мерзкая зазнайская вещь — Он не будет держать _пещеру_, увиливает от своей очереди И говорит, что пришёл в школу учиться!
Он не будет играть в футбол, говорит, что больно; Он бы не стал драться с Пэли Терц; Он не мог бы свистеть, даже если бы пытался, И когда мы смеялись над ним, он плакал!
Теперь Уигсби Майнор говорит, что Парр такой, каким бывают все новые мальчики. Я знаю, когда _я_ впервые пришёл в школу, я не был таким весёлым дураком!
Джим никогда не мог понять, как Мать могла быть достаточно умной, чтобы сделать это. Для остальных это казалось милым, но естественным. Видите ли, они всегда были привыкшими к матери, которая могла писать стихи точно так, как говорят люди, даже до шокирующего выражения в конце рифмы, которое было полностью Джимово.
Джим учил Питера играть в шахматы, шашки и домино, и в целом это было приятное тихое время.
Только нога Джима становилась все лучше и лучше, и среди Бобби, Питера и Филлис начало появляться общее чувство, что что-то нужно сделать, чтобы его развлечь; не просто игры, а что-то действительно красивое. Но было чрезвычайно трудно придумать что-то.
«Это ничего не даст», — сказал Питер, когда все они думали и думали, пока их головы не стали совсем тяжелыми и распухшими; «если мы не придумаем ничего, чтобы его развлечь, значит, мы просто не сможем, и на этом всё. Может быть, что-то само собой произойдет, что ему понравится.»
«Иногда вещи происходят сами по себе, без вашего участия», — сказала Филлис, словно обычно всё, что происходит в мире, зависит от неё.
«Хотелось бы, чтобы что-то произошло», — мечтательно сказала Бобби, — «что-то чудесное.»
И действительно, что-то замечательное произошло ровно через четыре дня после того, как она это сказала. Хотелось бы мне сказать, что это произошло через три дня, потому что в сказках всё всегда происходит через три дня. Но это не сказка, да и кроме того, на самом деле было через четыре, а не через три, и я — никто иной, как только что бы ни случилось, всегда совершенно честен.
В те дни они казались едва ли совсем детьми Железной дороги, и с каждым днём у каждого появлялось тревожное чувство по этому поводу, которое Филлис как-то выразила.
«Интересно, скучает ли Железная дорога по нам, — сказала она жалобно. — Мы теперь никогда её не навещаем.»
«Кажется неблагодарной, — сказала Бобби; — мы её так любили, когда у нас не было никого другого, с кем можно было бы играть.»
«Перкс всё время приходит, чтобы узнать, как Джим», — сказал Питер, — «и у сынка сигнальщика стало лучше. Он сам мне это сказал.»
«Я имела в виду не людей», — объяснила Филлис; «Я имела в виду саму дорогую Железную дорогу».
«То, что мне не нравится,» сказала Бобби в этот четвёртый день, который был вторником, «это то, что мы перестали махать 9.15 и посылать через него нашу любовь отцу.»
«Давайте начнем снова», сказала Филлис. И они начали.
Как-то изменение всего, что было вызвано наличием слуг в доме и тем, что Мать не занималась никаким письмом, заставило время казаться чрезвычайно долгим с того странного утра в начале всего, когда они встали так рано, прожгли дно чайника, позавтракали яблочным пирогом и впервые увидели железную дорогу.
Теперь был сентябрь, и дерн на склоне к железной дороге был сухим и хрустящим. Маленькие длинные травинки стояли, как кусочки золотой проволоки, хрупкие синие колокольчики дрожали на своих тонких, крепких стеблях, цыганские розы распустили свои лиловые диски широко и плоско, а золотые звёзды зверобоя сияли на краях пруда, который лежал на полпути к железной дороге. Бобби собрал щедрую пригоршню цветов и подумал, как красиво они будут смотреться, лежа на зелёно-розовом одеяле из шёлковой отшелухи, которое теперь покрывало бедную сломанную ногу Джима.
«Поторопись», — сказал Питер, — «или мы опоздаем на 9:15!»
«Я не могу спешить больше, чем я это делаю», — сказала Филлис. «О, черт возьми! Мой шнурок на ботинке снова развязался!»
«Когда ты выйдешь замуж, — сказал Питер, — твой шнурок развяжется, когда ты будешь идти по проходу церкви, и тот мужчина, за которого ты собираешься выйти замуж, оступится о него и разобьет нос о украшенную плитку; а потом ты скажешь, что не будешь за него выходить замуж, и тебе придется остаться старой девой.»
«Я не буду», — сказала Филлис. «Я бы гораздо предпочла выйти замуж за мужчину с разбитым носом, чем не выйти замуж ни за кого».
— Было бы ужасно выйти замуж за мужчину с разбитым носом, всё равно, — продолжала Бобби. — Он не смог бы учуять цветы на свадьбе. Разве это не было бы ужасно!
«Беспокойте цветы на свадьбе!» — воскликнул Питер. «Смотрите! Сигнал упал. Мы должны бежать!»
Они бежали. И снова они махали своими носовыми платками, совершенно не заботясь о том, чистые они или нет, поезда 9.15.
«Передай нашу любовь Отцу!» — крикнула Бобби. И другие тоже закричали:--
«Передай нашу любовь Отцу!»
Старый джентльмен помахал из окна вагона первого класса. Довольно энергично он махал. И в этом не было ничего странного, ведь он всегда махал. Но что действительно было замечательно — это то, что из каждого окна развевались носовые платки, подавались сигналы газетами, руки махали дико. Поезд пронесся с шорохом и ревом, маленькие камешки прыгали и танцевали под ним, когда он проходил, и дети остались глядя друг на друга.
«Ну!» — сказал Питер.
«НУ!» — сказала Бобби.
«_Ну и что же!_» сказала Филлис.
«Что же это, черт побери, означает?» спросил Питер, но он не ожидал никакого ответа.
«_Я_ не знаю,» сказала Бобби. «Возможно, старый джентльмен сказал людям на своей станции, чтобы они нас встречали и махали рукой. Он знал, что нам это понравится!»
И вот, как ни любопытно, именно это и произошло. Старый господин, который был очень известен и уважаем на своём посту, пришёл туда рано утром и ждал у двери, где молодой человек держал интересный аппарат для перфорации билетов, и он сказал что-то каждому пассажиру, проходившему через эту дверь. А затем, кивнув в ответ на то, что сказал старый господин — и эти кивки выражали все оттенки удивления, интереса, сомнения, радостного удовольствия и раздражённого согласия — каждый пассажир направлялся на платформу и читал одну определённую часть своей газеты. И когда пассажиры сели в поезд, они рассказали другим пассажирам, которые уже там находились, что сказал старый господин, и тогда другие пассажиры тоже посмотрели в свои газеты и казались очень удивлёнными и, в основном, довольными. Затем, когда поезд проезжал мимо забора, где были трое детей, газеты, руки и платки взмахивали безумно, пока вся эта сторона поезда не зашаталась белым, как на картинках коронации короля на биографе у Масклейна и Кука. Детям казалось почти, что сам поезд живой и, наконец, отзывается на ту любовь, которую они так свободно и долго ему дарили.
«Это необычайно странно!» — сказал Питер.
«Очень крепко!» — Эхо Филлис.
Но Бобби сказала: «Разве вы не думаете, что волны старого джентльмена казались более значительными, чем обычно?»
«Нет», — сказали остальные.
«Я думаю, что да», — сказала Бобби. «Мне показалось, он пытается что-то объяснить нам с помощью своей газеты».
«Что объяснить?» — спросил Питер, неудивительно.
«_Я_ не знаю», — ответила Бобби, «но я действительно чувствую себя ужасно странно. Я чувствую себя точно так, как будто что-то собирается произойти».
«То, что собирается произойти», — сказал Питер, «это то, что чулок Филлис опустится».
Это было слишком правдой. Подтяжка не выдержала волнение волн на 9:15. Носовой платок Бобби послужил первой помощью для раненого, и они все пошли домой.
В тот день уроки давались Бобби труднее обычного. Действительно, она так глубоко опозорилась из-за совершенно простой задачи о делении 48 фунтов мяса и 36 фунтов хлеба между 144 голодными детьми, что мама взглянула на неё с тревогой.
«Ты себя не очень хорошо чувствуешь, дорогая?» — спросила она.
— Я не знаю, — был неожиданный ответ Бобби. — Я не знаю, что я чувствую. Дело не в том, что я ленив. Мама, вы позволите мне отказаться от уроков сегодня? Мне кажется, что я хочу побыть совсем одна.
«Да, конечно, я тебя отпущу», — сказала мать; «но--»
Бобби уронила свою плитку. Она треснула прямо через маленькую зелёную отметку, которая так полезна для обведения узоров, и больше эта плитка никогда не была прежней. Не дождавшись, чтобы поднять её, она побежала. Мать поймала её в коридоре, когда она слепо ощупывала водонепроницаемую одежду и зонты в поисках своей садовой шляпы.
«Что это, моя дорогая?» сказала мать. «Ты не болеешь, правда?»
—Я НЕ знаю, — ответила Бобби, немного задыхаясь, — но я хочу побыть одна и проверить, действительно ли у меня голова вся глупая, а внутренности все извивающиеся и крутящиеся.
«Тебе не лучше бы прилечь?» — сказала мать, откидывая волосы с лба.
«Я думаю, мне было бы живее в саду», — сказала Бобби.
Но она не могла оставаться в саду. Шток-роза, астры и поздние розы все казались ожидать чего-то. Это был один из тех тихих, блестящих осенних дней, когда кажется, что всё ждет.
Бобби не могла дождаться.
«Я спущусь на станцию», — сказала она, — «поговорю с Перксом и спрошу про мальчика-сигнальщика».
И она пошла вниз. По пути она встретила старушку из почтового отделения, которая поцеловала и обняла её, но, к удивлению Бобби, не произнесла ни слова, кроме:--
«Боже благослови тебя, дорогая...» и, после паузы, «беги уже--да».
Мальчик у торговца тканями, который иногда был несколько невежлив и чуть более пренебрежителен, теперь коснулся своей шапки и произнес замечательные слова:--
«Доброе утро, мисс, я уверен—»
Кузнец, пришедший с раскрытой газетой в руках, был ещё более странен в своём поведении. Он широко улыбнулся, хотя, как правило, не был человеком, склонным к улыбкам, и махал газетой задолго до того, как подошёл к ней. И когда он прошёл мимо неё, он сказал в ответ на её «Доброе утро»:--
«Доброе утро вам, Мисси, и много их! Я желаю вам радости, это я!»
«О!» сказала Бобби про себя, и её сердце забилось быстрее, «что-то действительно должно произойти! Я знаю это — все такие странные, будто люди находятся во сне.»
Дежурный по станции тепло сжал ей руку. На самом деле он крутил её вверх и вниз, как рукоятку насоса. Но он не дал ей никакой причины для этого необычно энтузиастического приветствия. Он только сказал:--
«11:54 немного задерживается, мисс — дополнительный багаж в праздничное время», и очень быстро ушёл в своё внутреннее святилище, за которое даже Бобби не осмеливалась следовать.
Перкс не был виден, и Бобби разделяла уединение платформы с Кошкой Станции. Эта черепаховая леди, обычно стеснительная по характеру, сегодня подошла, чтобы потереться о коричневые чулки Бобби с изогнутой спиной, виляющим хвостом и вибрирующим урчанием.
«Боже мой!» сказала Бобби, наклоняясь, чтобы погладить её, «как же все сегодня добры — даже ты, киска!»
Перкс не появился до тех пор, пока не прозвучал сигнал в 11:54, и тогда он, как и все остальные в то утро, держал в руках газету.
«Привет!» — сказал он, — «Вот ты где. Ну, если это и есть поезд, это будет ловко сделано! Бог тебя благословит, дорогая! Я видел это в газете и не думаю, что когда-либо так радовался чему-либо за всю свою жизнь!» Он некоторое время смотрел на Бобби, затем сказал: «Одну я должен иметь, мисс, и без обид, я надеюсь, в такой день как сегодня!» И с этими словами он поцеловал её, сначала в одну щёку, а затем в другую.
«Ты же не обиделся, правда?» — тревожно спросил он. «Я не слишком себе позволил? В такой день, понимаешь ли...»
«Нет, нет», — сказала Бобби, — «конечно, это не свободно, дорогой мистер Перкс; мы любим вас вовсе так же, как если бы вы были нашим дядей — но — в такой день КАКОЙ?»
«Как вот этот!» — сказал Перкс. «Разве я вам не говорю, что я видел это в газете?»
«Что именно ты видел в газете?» — спросила Бобби, но уже пригородный поезд на 11.54 вдыхал пар в вокзал, а начальник станции осматривал все места, где Перкс отсутствовал, хотя должен был там быть.
Бобби осталась стоять одна, а Станционный кот наблюдал за ней с дружелюбным золотым взглядом из-под скамейки.
Конечно, вы уже точно знаете, что должно было произойти. Бобби была не столь умна. У неё было смутное, запутанное, ожидательное чувство, которое приходит в сердце во сне. Чего именно ожидало её сердце, я не могу сказать — возможно, самого того, что вы и я знаем, что должно было произойти — но разум её ничего не ожидал; он был почти пуст, и чувствовал только усталость и глупость и пустоту, как тело ощущает после долгой прогулки, когда пройдено далеко за время, когда положено обедать.
Только трое человек вышли из поезда 11.54. Первым был крестьянин с двумя корзинками, полными живых кур, которые тревожно высовывали свои рыжие головы через плетёные прутья; второй была мисс Пеккитт, кузина жены бакалейщика, с жестяной коробкой и тремя пакетами в коричневой бумаге; и третьим —
«Ой! мой Папочка, мой Папочка!» Этот крик пронзил сердца всех в поезде, и люди высунули головы из окон, чтобы увидеть высокого бледного мужчину с губами, плотно сжатыми в тонкую линию, и маленькую девочку, которая держалась за него руками и ногами, в то время как его руки крепко обвивали её.
* * * * * *
«Я знала, что должно произойти что-то чудесное», — сказала Бобби, когда они шли по дороге, «но я не думала, что это будет вот так. Ой, мой Папочка, мой Папочка!»
«Тогда мама не получила моего письма?» — спросил Отец.
«Сегодня утром писем не было. Ой! Папочка! это действительно ты, не так ли?»
Крепкое рукопожатие, которое она не забыла, уверило её в этом. «Тебе нужно войти самой, Бобби, и сказать маме совсем спокойно, что всё в порядке. Они поймали того, кто это сделал. Теперь все знают, что это был не твой папа.»
«_Я_ всегда знала, что это не так», — сказала Бобби. «Я, мама и наш старик.»
—Да, — сказал он, — это все его дело. Мама написала и сказала мне, что ты узнала. И она рассказала мне, чем ты была для нее. Моя собственная маленькая девочка!" Они на мгновение замолчали.
А теперь я вижу, как они пересекают поле. Бобби заходит в дом, пытаясь удержать взгляд от того, чтобы говорить до того, как её губы найдут правильные слова, чтобы «тихо рассказать матери», что горе и борьба и расставание закончены, и что отец вернулся домой.
Я вижу, как отец гуляет по саду, ожидая — ожидая. Он смотрит на цветы, и каждый цветок кажется чудом для глаз, которые за все эти месяцы весны и лета видели только плитку и гравий и немного неохотно растущей травы. Но его глаза всё время поворачиваются к дому. И через некоторое время он покидает сад и идёт стоять у ближайшей двери. Это задняя дверь, а через двор ласточки кружат в воздухе. Они готовятся отлететь от холодных ветров и пронизывающего мороза в землю, где всегда лето. Это те самые ласточки, для которых дети строили маленькие глиняные гнёзда.
Теперь дверь дома открывается. Раздаётся голос Бобби:—
«Входи, папа; входи!»
Он входит, и дверь захлопывается. Я думаю, что мы не будем открывать дверь и не будем за ним следовать. Я думаю, что сейчас нас там не хотят видеть. Думаю, будет лучше нам уйти быстро и тихо. В конце поля, среди тонких золотых стеблей травы, люпина, цыганских роз и зверобоя, мы можем бросить один последний взгляд через плечо на белый дом, где теперь не хотят видеть ни нас, ни кого-либо другого.