Книга двенадцатая

Турн, когда увидал, что сломлены силы Латинов

И отвращается Марс, что ждут его обещаний,

Взоры к нему обратя, и сам возгорается гневом

Непримиримым в душе. Как лев в Пунийских пустынях,

Раненый в грудь глубоко охотников тяжкою раной,

Движется в бой наконец, веселится и потрясает

Гривой косматой своей и, разбойника пику бесстрашно

Всю изломав на куски, ревет кровавою пастью,

Так же и ярость кипит у воспламененного Турна.

Так он глаголет к царю и так начинает с волненьем:

«Турн не замедлит; не даст Энеадам трусливым отречься

От договора, не даст отказаться от данного слова.

В бой выхожу. Договор заключай, отец, пред святыней.

Или Дардания я, беглеца из Азии, этой

В Тартар отправлю рукой - пусть сидят и смотрят Латины! -

И железом один всеобщий поклеп опровергну,

Или же он победит и возьмет Лавинию в жены».

Оному так отвечал Латин с успокоенным сердцем:

«Юноша редкой души, насколько сам выдаешься

Ярою доблестью ты, настолько же мне подобает

Дать советы и все превратности страшные взвесить.

Давна отца у тебя есть царство и многие грады,

С бою добытые; есть и приязнь и злато Латина.

В Лации есть и в полях Лаврента невесты другие,

Родом не плохи. Позволь, отложивши всякую хитрость,

Жесткое слово сказать, и его впивай со вниманьем.

Дочь обручить никому не позволено было из прежних

Мне женихов, и про то все боги вещали и люди.

Но любовью к тебе побежденный, родственной кровью

И слезами жены печальной, все узы порвал я;

Отнял у зятя жену; нечестивое поднял оружье.

Беды отсюда, о Турн, возникли, какие

Брани, ты видишь, терпя страдания тяжкие первый.

Дважды разбиты в бою, мы едва охраняем надежду

Всей Италии здесь; доселе нашею кровью

Ток Тиберинский согрет и поля белеют костями.

Что ж я колеблюсь стократ? Не безумие ль ум изменяет?

Если в союзники их по смерти Турна приму я,

Бросить не лучше ли бой, его сохранив невредимым?

Рутулы сродники что и Италия прочая скажет,

Если тебя я на смерть (да не сбудется страшное слово!)

Выдам, когда ты искал с моею дочерью брака?

Вспомни превратности войн; над отцом твоим дряхлолетним

Сжалься, его ж от тебя отделяет родная Ардея,

Скорбного». Речью ничуть не сломалась Турнова ярость.

Выше растет и больней становится от врачеванья.

Только он смог говорить, и к речи так приступает:

«Эту заботу о мне, умоляю тебя, мой любезный,

Ты отложи и позволь мне пожертвовать жизнью для славы!

Также и мы, мой отец, железо не слабое сеем

Дланью, и мы наносить умеем кровавые раны.

Матерь богиня к нему не примчится, чтоб облаком женским

В бегстве накрыть и себя окутать тщетною тенью».

А царица, страшась оборота нового битвы,

К смерти готова, в слезах обнимала пылкого зятя.

«Турн, слезами тебя и почтеньем к Амате, коль это

Трогает душу твою - ведь ты один упованье

Старости бедной моей; в твоих руках и Латина

Власть; пошатнувшийся дом ты один подпираешь - молюся

Лишь об одном: перестань завязывать с Тевкрами битвы;

Жребий какой бы ни ждал тебя в сражении этом,

Ждет он, о Турн, и меня; с тобою вместе оставлю

Свет ненавистный, и мне не увидеть зятем Энея».

Голосу матери вняв, ланиты Лавиния током

Слез орошает, огнем разгорается жарким румянец,

И разбегается он по всему запылавшему лику.

Как индийскую кость слоновую в пурпур кровавый

Ежели кто погрузит, как белые лилии рдеют,

Смешаны с розами, так лицо окрасилось девы.

Он же любовью смущен и в деву вонзается взором.

Больше пылает он в бой и вещает кратко Амате:

«Нет, умоляю, о мать, меня не напутствуй слезами,

Злым предвещаньем, когда в поединок жестокого Марса

Я отправляюсь; ведь Турн отсрочить смерть не свободен.

Идмон посол, передай тирану фригийскому слово,

Что не по сердцу ему: лишь завтра зардеет Аврора,

Въехав на небеса в своей колеснице пурпурной,

Тевкров пусть не ведет он на Рутулов; пусть опочиют

Тевкры и Рутулы; брань решится нашею кровью.

На поле этом искать мы будем Лавинию в жены».

Эти сказавши слова, он в дом удалился поспешно,

Требует коней и рад, пред собою их ржущими видя,

Коих Пилумну сама Орифия в честь даровала,

Превосходящих снега белизной, а скоростью - ветры.

Их возницы толпой окружают быстро; ласкают,

Грудь ударяя рукой, и чешут косматые шеи.

Сам надевает тогда он на плечи панцырь, блестящий

Медью и белой рудой, и тут же ладит искусно

Меч и сверкающий щит, и рога багряного гребня;

Меч, что для Давна отца сам бог огнемощный когда то

Выковал и закалил, в волне погрузивши Стигийской.

Далее с силою он хватает копье, что стояло

Посередине дворца, прислоненное к мощной колонне,

С Актора снятый доспех Аврункийского; им потрясая,

Он восклицает: «Теперь, о копье, что призывам ни разу

Не изменяло моим, пора приходит; великий

Актор тобою владел, теперь же я. Дай повергнуть

Тело и мощной рукой растерзать оторванный панцырь

Фрига того полумужа и в прахе марать завитые

Теплым железом власы, напоенные сладостной миррой».

Яростью так он кипит; от всего горящего лика

Искры летят, и огонь во взорах свирепых сверкает.

Так ужасающий рев, готовясь к первому бою,

Бык издает и рога испытует во гневе, упершись

В ствол древесный, и то поражает ударами воздух,

То, взрывая песок, собирает силы для битвы.

И не меньше меж тем, в материнских доспехах свирепый,

Марсову доблесть Эней и гнев в себе возбуждает,

Радуясь брань порешить договором предложенным. Тут же

Он утешает друзей и печального в страхе Юла.

Судьбы толкуя, велит царю Латину ответить,

Точные мужам нести и поведать условия мира.

День грядущий едва, родившись, обрызгал сияньем:

Горные выси, едва поднялись из глубокой пучины

Кони солнца, лучи из ноздрей выдувая взнесенных, -

Место отмерив у стен великого града, для боя

Поле готовили все Рутулийские мужи и Тевкры.

Общим богам очаги посреди воздвигали и злачных

Ряд алтарей. А другие огонь приносили и воду,

В лим облачившись святой и виски увенчавши листвою.

Вот легион Авзонидов идет, и, ворота заполнив,

С копьями рати текут. Здесь, разным оружьем сверкая,

И Тирренов полки и Троев стремятся, железом

Также вооружены, как если бы их призывала

Марса жестокая брань. И среди многотысячных ратей

Сами летают вожди, красуясь багрянцем и златом,

Храбрый Азил и Мнесфей Ассаракова древнего рода

И укротитель коней Мессап, Нептунова отрасль.

Только что подан был знак, и каждый, заняв свое место,

В землю втыкает копье и низко щит наклоняет.

Ревностно матери тут и толпы безоружных и старцы

Слабые крыши домов и башен зубцы занимают.

А другие стоят, верхи ворот облепивши.

А Юнона с холма, что зовется ныне Албанским

(Имени не было встарь у горы, ни чести, ни славы),

Обозревает с высот сражения поле и обе

Рати Лаврентов и Троев, и город великий Латина.

С речью богиня такой тогда обратилась к богине,

Турна сестре, что царит на озерах и звонких потоках

(Эту ей честь даровал высокий властитель эфира

Сам Юпитер за то, что ее он девство похитил):

«Нимфа, потоков краса, моему любезная сердцу,

Знаешь ты, что тебя латникам всем предпочла я.

Что на ложе возвел Юпитер неблагодарный, -

Я б и на небе тебе уделила место охотно.

Горе, Ютурна, твое узнай, чтоб меня не винила:

Да, покуда судьба терпела и позволяли

Парки Лацию цвесть, я хранила твой город и Турна.

Юношу вижу теперь в состязании с роком неравным:

Парок приблизился день, и подходит враждебная сила.

Я не могу созерцать ни битвы, ни договора.

Ты же, коль брату помочь дерзаешь, действуй: тебе ведь

Это прилично. Удел, быть может, улучшится бедных».

Смолкла едва, и из глаз проливает слезы Ютурна,

Трижды, четырежды в грудь прекрасною дланью ударив.

«Ныне не время для слез, - Юнона Сатурния молвит, -

Посторонись и избавь, коль возможно, брата от смерти.

Или же брань возбуди; потряси договор заключенный!

Дерзость беру на себя». И, воззвавши так, оставляет

В тяжком сомненьи ее и в смятении раненых мыслей.

Едут цари между тем: в колеснице четвероконной

Телом огромный Латин, у кого лучезарным сияньем

Дважды шесть золотых лучей чело окружают,

Пращура солнца убор; на белой движется паре

Турн, потрясая рукой два копья с широким железом.

Здесь родитель Эней, романской отрасли корень.

Звездным сверкая щитом и небесным оружьем, а рядом

Отрок Асканий, вторая надежда великого Рима.

Вышли из лагеря; жрец в одежде чистой подводит

Щетиноносных свиней приплод и овцу, что не знала

Стрижки ни разу, и скот к алтарям придвигает горящим.

Те, обративши глаза к восходящему солнцу, руками

С солью сыплют муку и метят острым железом

Самое темя скотов и из чаш алтари орошают.

Тут, обнаживши свой меч, Эней благочестный взмолился:

«Солнце, свидетелем будь моей молитвы, с землею,

Ради которой терплю я такие труды и страданья.

И всемогущий отец и супруга Сатурния, кротче

Будь, о богиня, молю! И ты, прославленный Маворс,

Ты, что все войны, отец, вращаешь твоим мановеньем!

Реки зову и ключи, и всех божеств, что в эфире

Реют высоком, и всех, обитающих в синей пучине:

Если победа в удел Авзонийскому выпадет Турну,

К граду Эвандра тогда подобает уйти побежденным.

Пусть покинет поля Юл и впредь Энеады

Снова не вступят во брань, это царство не тронут железом.

Если же к нам обратит изволение Марса Победа -

Это вернее, я мню, и это да даруют боги -

То ни Италов я не отдам в подчинение Тевкрам,

Ни погонюсь за венцом: свяжу при равных законах

Непобежденные два народа вечным союзом.

Дам алтарей и богов, а тесть Латин да владеет

Войском, законную власть да имеет тесть. Мне же Тевкры

Стены воздвигнут и даст Лавиния городу имя».

Так сначала Эней и так Латин продолжает,

На небо взоры подняв и к звездам десницу простерши:

«В том же клянусь я, Эней, землею, звездами, морем

И Латоны двумя детьми, и Яном двуликим,

Силой подземных богов и святилищем грозного Дита;

Это да слышит отец, договоры святящий перуном!

Тронув алтарь, я клянусь и этим огнем и богами;

День никакой не порвет у Италов этого мира

И договора, куда б ни склонились дела; никакая

Сила не сломит меня, хотя бы с волнами в потоке

Землю смешала она и небо низринула в Тартар.

Как этот скипетр, - в руках в то время скипетр держал он -

Он ведь не даст никогда ни зелени мягкой, ни тени,

Если однажды в лесу, подрезан у самого корня,

Мать потерял, под топор подставил листья и руки;

Дерево древле, а днесь его красивою медью

Мастер обделал и дал Латинским царям для ношенья».

Так речами они договор меж собой закрепляли

Знати у всей на глазах. Тогда по чину священных

Режут скотов для огня, из живых вынимают утробы

И уставляют алтарь, громоздя нагруженные чаши.

А уж неравной давно казалась Рутулам эта

Битва, и разным у них волновались движением груди;

Тем сильней, чем глядят на неравных силами ближе.

Множит тревогу и Турн, к алтарю подошедший чуть слышным

Шагом и, взор опустив, перед ним в мольбе преклоненный,

Щек изможденность его и тела юного бледность.

Лишь Ютурна сестра увидала, что шопот тревожный

Всюду растет и сердца у народа приходят в смятенье,

Прямо в средину полков, принявши образ Камерта,

Имя великое кто от предков и громкую славу

Доблести отчей имел и сам свирепствовал в бранях,

Прямо в средину полков бежит и, сведуща в деле,

Разную сеет молву и так по рядам возглашает:

«Или, о Рутулы, вам не стыдно единую душу

В жертву подставить за всех? Числом и оружьем ужели

Мы не сравняемся? Вот и Трои, и Аркады вместе,

Рать роковая еще, Этрурия, злая на Турна.

Если сразимся, на двух одного врага не придется.

Он к богам, алтарю которых себя посвящает,

Будет причислен молвой и жить в преданиях славы;

Мы же, отчизны лишась, томиться будем под игом

Гордых владык, на полях теперь осевшие праздно».

И от подобных речей разгорелись больше и больше

Юношей души, везде по рядам расползается ропот;

Сами Лавренты не те, изменились и сами Латины.

Те, кто покоя от битв для себя и спасенья для царства

Чаяли, ныне хотят оружия, молят нарушить

Этот союз и скорбят о неправедном жребии Турна.

К этому большее тут прибавляет Ютурна и с выси

Неба знак подает, который сильнее всех прочих

Италов ум взволновал и знаменьем ввел в заблужденье:

В воздухе рдяном паря, орел Юпитера желтый

Стаю прибрежную птиц, отряд звенящий пернатых,

Гнал и преследовал; вдруг, ниспавши к волнам, хватает,

Лебедя дивного он кривыми лапами, жадный.

Италы духом тогда воспрянули; стаи пернатых

С криком несутся назад и - дивно смотреть! - омрачают

Крыльями небо, врага образованной в воздухе тучей

Давят, пока, побежден и силой и тяжестью самой,

Он не ослаб и орел из когтей добычу не бросил

В реку, а сам улетел, в глубоком облаке скрывшись.

Знаменье Рутулы тут приветствуют криком, и руки

Рвутся к мечам; возгласил всех прежде Толумний гадатель:

«Этого, этого я домогался так часто в желаньях.

Волю богов узнаю, принимаю. Хватайте за мною

Копья, о бедные вы, кого, как птиц, устрашает

Бранью негодный пришелец и силою ваши прибрежья

Опустошает; пусть он бежит и глубоко в пучине

Скроет свои паруса. А вы сплотите отряды,

Единодушно царя, что отнят у вас, защищая».

Так он сказал и копье метнул о враждебные строи,

Выбежав первый; звенит свистящее древко и воздух

Верным ударом сечет. И крик раздается, и клинья

Все в беспорядок пришли, и сердца разогрелись тревогой.

Пика летящая в строй попадает, где девять стояло

Братьев прекрасных, кого Аркадийцу Гелиппу супруга

Стольких одна родила, Тирренская, верная мужу.

В тело из них одному попав посредине, где шитый

Пояс сжимает живот и края кусает застежка,

Юноше дивной красы и с блестящим оружием пика

Ребра пронзает, его на желтом песке распростерши.

Пылкие братья тогда, разожженная скорбью фаланга,

Те обнажают мечи, а эти, дроты схвативши,

Слепо несутся вперед. Навстречу им выступают

Рати Лаврентов, густым стремятся потоком и Трои,

И Агиллины опять, и Аркады в пестром оружьи.

Дело железом решить - одно у всех пожеланье.

Грабят они алтари; бушует всюду по небу

Копий летящих гроза, и град громыхает железный.

Чаши, жаровни несут. И сам Латин убегает,

В страхе богов унося, оскорбленных разрывом союза,

А другие спешат запрягать колесницы и, прыгнув,

Тело бросают в седло и, мечи обнаживши, несутся.

В жажде разрушить союз, Мессап Тиррена Авлеста

Гонит, Авлеста царя, венец носящего царский,

И устрашает конем; а он, отступая, несчастный,

Навзничь упал головой, и сзади его завалила

Груда алтарных камней. А Мессап подлетает кипящий

С пикой и сверху, с коня, не внимая молениям, тяжко

Бревноподобным копьем ударяет и молвит: «Готово

Дело; великим богам дана наилучшая жертва».

Италы мчатся толпой обирать еще теплые члены.

Тут Кориней, головню с алтаря обожженную взявши,

Пламенем мечет в лицо нанести готовому рану

Эбузу.

И у него борода огромная, вспыхнув,

Вся зачадила, а тот, внезапно его настигая,

Шуйцей хватает за чуб врага, объятого страхом,

И, коленом нажав, самого земле пригибает,

В бок ударяя мечом. Подалирий за пастырем Альсом,

Мчавшимся в первых рядах, под градом стрел, с обнаженным

Гнался мечом и настиг; а тот, замахнувшись секирой,

Лоб в середине врагу рассекает и подбородок

И оружье его орошает брызгами крови.

Оному строгий покой и сон сжимает железный

Очи, и взоры его замыкаются вечною ночью.

А благочестный Эней простирал безоружную руку

И с обнаженной главой взывал к дружинникам с криком:

«Мчитесь куда? Почему возгорелась внезапная распря?

Гнев обуздайте! Уже договор заключен, и законы

Утверждены; только мне даровано право сраженья.

Мне предоставьте и страх отложите. Союз заключу я

Твердой рукой; уже Турн обречен мне этой святыней».

Вот среди этих речей и таких восклицаний на мужа

Мчится со свистом стрела пернатая; чьего рукою,

Волею пущена чьей, неизвестно осталось; не знают,

Рутулам случай иль бог принес столь великую славу:

Дела отважного честь и хвала заглохли в преданьи,

И никто никогда не хвалился раной Энея.

Турн, увидав, что Эней покидает строй и в смятенье

Все полководцы пришли, закипает внезапной надеждой,

Требует коней зараз и оружье и прядает, гордый,

На колесницу прыжком и в руках сотрясает поводья.

Много, летая как вихрь, он храбрых мужей убивает

И, полумертвых крутя, колесницей сметает отряды

Иль убегающим в тыл похищенные дротики мечет.

Как, разъярясь иногда, у волн студеного Гебра,

Маворс кровавый гремит щитом и, брань воздвигая,

Бешеных гонит коней; они по равнине открытой

Мчатся быстрей, чем Зефир и Нот; под копытами стонет

Фракии крайней земля, и черного Ужаса лики,

Гневы и Козни кругом несутся, спутники бога.

Так неистовый Турн коней, дымящихся потом,

Мечет в сраженьи, глумясь над врагом, погибающим жалкой

Смертью; от быстрых копыт кровавые сеются брызги;

Смешанный с кровью песок потрясается в бешеном беге.

Сфенела смерти уже он предал, Тамира и Фола.

Этих, напавши вблизи, а оного издали; также

Издали двух Имбразидов, Главка и Лада, которых

В Ликии Имбраз вскормил и равным украсил оружьем,

В пешем ли биться бою, обгонять ли ветры на конях.

Мчится с другой стороны Эвмед в середину сраженья.

Славная в деле войны Долона древнего отрасль,

Именем деда явив и отца - душою и дланью.

Некогда тот, чтоб итти разведчиком в лагерь Данаев,

Требовал, дерзкий, себе колесницу Ахилла в награду;

Но иною ему Тидид за такое дерзанье

Платой воздал, и уж он о конях Ахилла не грезит.

В поле открытом его лишь издали Турн заприметил,

Легким сначала копьем в него по воздуху бросив,

Пару коней задержал, соскочил с колесницы, над павшим

И полумертвым встает и, ногой наступивши на шею,

Меч из десницы его исторгает блестящий и кровью

Красит, под горло вонзив, и такие слова прибавляет:

«Лежа, поля измеряй и Гесперию, дерзкий Троянец,

Коих искал ты войной; такую мзду получают

Те, кто дерзнули со мной воевать, так стены воздвигнут».

В спутники, бросив копье, ему посылает Асбута

И Сабариса, Хлорея, Дарета и Ферсилоха,

Также Фимета, с коня строптивого павшего наземь.

Как бушует Борей Эдонский дыханием бурным

Возле Эгейских пучин и волны на берег хлещут

И под напором ветров облака убегают по небу,

Так перед Турном, куда б ни прокладывал путь, отступают,

Вспять обращаясь, ряды; уносится сам он порывом,

Треплется гребень его навстречу дующим ветрам.

Тут не вынес Фегей наступавшего с яростным духом,

Прянул под дышло и вспять повернул напряженной десницей

Морды проворных коней с удилами, кипящими пеной.

На хомуте он повис и влачится; в открытое место

Пика попала ему широкая и раздробила

Панцырь двойной и слегка оцарапала раною тело.

Все же он, выставив щит, на врага устремился и, вынув

Меч из ножен, наступал, защиты ища у железа.

Тут его колесо и ось во вращении быстром

Сбили стремглав и на землю повергли, а Турн, наступая,

Между шлемом ему и верхним панцыря краем

Голову срезал мечом и труп на песке оставляет.

Бойню такую пока учиняет Турн победитель

В поле, Энея Мнесфей и верный Ахат и Асканий

Отрок в лагерь ведут, покрытого свежею кровью

И волочащего шаг, опираясь на длинную пику.

Он разъярен и, схватясь за тростник надломленный, тщится

Вырвать стрелу и пути к избавленью ближайшего просит:

Рану широким мечом рассечь и убежище дрота

Взрезать глубоко, его ж отправить снова на битву.

Был здесь более всех любимый Фебом Иапиг,

Иаса чадо, кому, плененный когда то любовью,

Радостный дал Аполлон свои дары и искусства,

И гадания дар, и кифару, и быстрые стрелы.

Тот, чтоб отсрочить конец отца, обреченного смерти,

Зелий могущество знать предпочел и все врачеванья

Средства, без славы свой век занимаясь безмолвным искусством.

Горько Эней скрежеща, стоял, оперевшись на пику,

Юношей сонмом большим окружен и скорбящим Юлом,

Сам недоступен слезам.

А старец тот, подобравши

Плащ, препоясав себя и блюдя Пеонийский обычай,

Тщетно целящей рукой и могучими травами Феба

Много хлопочет, дрожа, напрасно шевелит десницей

Дрот и железо схватить клещами цепкими тщится.

Но никакого пути Фортуна не кажет, на помощь

Бог Аполлон не идет; растет все более в поле

Ужас, и близится зло. Уже видят, как пылью затмилось

Небо: всадников строй подходит, и посредине

Лагеря дроты летят, и к эфиру подъемлется мрачный

Ратных юношей крик, поражаемых Марсом жестоким.

Тут Венера, скорбя о беде незаслуженной сына,

Матерь, срывает диктами с Кретейской Иды с листами

Зрелыми стебель, цветком пурпурно кудрявым цветущий, -

Козам диким в горах знакомо это растенье,

Как застрянут в спине у них летучие стрелы.

Этот цветок сорвала Венера, облаком темным

Лик окружив, и его растворяет в блестящем сосуде

Влагой и сыплет еще, врачуя тайно, целебный

Сладкой амброзии сок с панацеею благоуханной.

Рану этой водой омыл дряхлолетний Иапиг,

Сам не зная, и вдруг вся боль убежала из тела,

Крови источник иссяк в углублении раны мгновенно.

Вот, вослед за рукой, безо всяких усилий, свободно

Вышла стрела, и к нему вернулись прежние силы.

«Мужу оружье скорей! Что стоите?» - вскликнул Иапиг

И итти на врага воспылал отвагою первый.

«Не человеческим, нет, не врачебным это искусством

Вышло, Эней, и тебя не моя сохраняет десница.

Больший здесь действует бог и к большим делам призывает».

В жажде сраженья Эней заключает голени обе

В злато, не может терпеть замедленья, копьем потрясает,

К боку приладивши щит и панцырь - к спине, обнимает

Сына Аскания он, кругом обвивши руками,

И, расточая сквозь шлем поцелуи последние, молвит:

«Доблести, отрок, учись у меня и трудам неустанным,

Счастью - увы! - у других. Моя десница во брани

Будет тебя защищать и вести к великим наградам.

Помни об этом, мой сын, и, когда созреешь с годами,

Пусть тебя, лишь в душе ты вызовешь близких примеры,

И отец твой Эней вдохновляет и дядя твой Гектор».

Это сказавши, из врат он вышел, рукой потрясая

Пику огромную. Вмиг за ним сплоченным отрядом

Мчатся Анфей и Мнесфей, и вся толпа утекает,

Лагерь покинув. Тогда от пыли взвихрилось поле,

И задрожала земля, потрясенная топотом страшным.

Турн идущих узрел от противного вала, узрели

Рати Авзонов, и дрожь у них по костям побежала

Хладная; раньше других Латинов Ютурна, заслышав

Грохот, признала врагов и умчалась в смятеньи и страхе.

Черные рати Эней увлекает в открытое поле.

Как, если грянет гроза, по морю движется к землям

Ливень, у бедных - увы! - оратаев сердце, задолго

Беды предвидя, дрожит; повалит он и деревья

И посевы побьет, везде принесет разрушенье;

Ветры летят впереди и доносят до берега гулы:

Так навстречу врагам полководец Ретейский отряды

Гонит; сплотились ряды и скучились в тесные клинья.

Важного Фимбрий мечом Озирида тут ударяет

И Эпулона - Ахат; Мнесфей Архетия рубит,

Уфента - Гиас, и сам, наконец, Толумний гадатель

Падает, тот, кто копье метнул в неприятеля первый.

В небо возносится крик, и, в свой черед обратившись

В бегство, уносят в поля запыленные Рутулы спины.

Не соизволил Эней предавать убегающих смерти;

Ни в рукопашном бою, ни издали мечущих стрелы

Не настигает; во мгле сгущенной только за Турном

Взором следит он и в бой одного только требует Турна.

Этим страхом в душе потрясенная дева, Ютурна

Турна возницу на всем бегу сшибает Метиска

И оставляет его упавшим далеко от дышла;

Всходит сама и в руках потрясает волнистые возжи,

Все воспринявши: и вид, и оружье, и голос Метиска.

Как порхает порой по палатам богатого дома

Ласточка черная, весь облетает атрий высокий,

Скудного корма ища и снеди для гнезд говорливых,

И крылами звенит то в сенях просторных, то возле

Влажного пруда: такой на конях в середину сраженья

Мчится Ютурна, везде на быстрой летя колеснице.

И уж являет то здесь, то там торжествующим брата,

В бой же вступить не дает и прочь далеко улетает.

Но неослабно Эней за ним по извилинам кружит.

Мужа следит и к нему по рассеянным ратям взывает

Громко. Сколько он раз на врага ни повертывал взоры

И крылоногих коней ни пытался бегом настигнуть,

В сторону столько же раз колесницу стремила Ютурна.

Что ж ему делать? Увы! Вотще различные чувства

Душу волнуют его и в противные стороны клонят.

Легкий в беге Мессап, у кого тогда оказались

В шуйце гибкие два железом обитые дрота,

Верным ударом в него один, потряся, направляет.

Остановился Эней и, себя укрывая оружьем,

На подколенки присел; но все ж быстробежная пика

Сверху задела за шлем и гребни на нем взволновала.

Тут воздымается гнев, и он, возмущен вероломством,

Лишь заприметил, что прочь колесница несется и кони,

Попранный мира алтарь и Юпитера громко призвавши,

Мчится в средину врагов и при содействии Марса,

Грозный, резню наконец возбуждает жестокую; колет

Всех без разбора и все отпускает поводья у гнева.

Кто мне теперь из богов перескажет в песнях о стольких

Горьких убийствах, смертях вождей, что везде по равнине

Поочередно то Турн, то Троянский преследует витязь?

Ты ли, Юпитер, хотел, чтобы так состязались народы

Те, что в грядущих веках предназначены к вечному миру?

Рутула тотчас Эней Сукрона (сражение это

Тевкров бегущих напор задержало), не мешкая долго,

В бок поражает и там, где гибель скорее, пронзает

Ребра и груди его переграду мечом плотоядным.

Павшего с лошади Турн Амика и брата Диора

В пешем сражении бьет: того, подходившего, пикой,

Этого колет мечом и мчит отсеченные главы,

Крови струящие ток, на своей колеснице повесив.

Тала рубит Эней и Танаиса с братом Цетегом,

Трех нападеньем одним, и печального также Опита,

От Эхиона отца и Перидии матери родом,

Братьев, пришедших с полей Аполлона из Ликии дальней.

Юношу также, вотще не взлюбившего брани Менета,

Аркада; около вод обильной рыбою Лерны

Было его ремесло и бедный дом; не знавал он

Знати даров, и отец засевал наемную землю.

И как огни, что зараз в различных местах обнимают

Леса сухие стволы и трескучие заросли лавра,

Иль когда, прядая с гор высоких, с шумом и в пене

Мчатся потоки и бег направляют к равнинам и каждый

Опустошает свой путь: с неменьшею яростью оба,

Турн и Эней, по рядам несутся; теперь то, теперь то

Гневом волнуется грудь, и сердца необорные рвутся;

Силами всеми теперь они устремляются к ранам.

Тут Муррана Эней, именами кичливого предков

Древних, которые все царями Латинскими были,

Навзничь обломком поверг и вихрем огромного камня

И распростер по земле, и его закрутили колеса

Под хомутом, средь ремней, а сверху частым ударом

Топчут копыта коней, о своем господине забывших.

Гиллу, что шел на него, гремя угрозами, мчится

Турн навстречу и дрот в виски позлащенные мечет;

Оному пика сквозь шлем в мозгу, вонзившись, засела.

Турна и ты не избег, Кретей, храбрейший из греков,

И не пришли защитить Купенка при встрече с Энеем

Боги родные; он грудь подставил железу и, бедный,

Пал, и его не спасла щита медяная броня.

Видели также тебя поля Лаврентские, Эол,

Смерти добычей, спиной широко на земле распростертым;

Пал ты, кого не могли уложить ни фаланги Аргивов,

Ни беспощадный Ахилл, разрушитель Приамова царства,

Здесь тебе смерти мета: твой дом высокий под Идой,

Дом высокий в Лирнесе, на почве Лаврента - гробница.

Все друг с другом тогда схватились полки, все Латины,

Все Дарданиды, Мнесфей и ярый Серест полководцы,

И конеборец Мессап, и могучий Азил воевода,

Пусков Фаланга, затем Аркадские рати Эвандра,

Bceх напряжением сил за себя подвизается каждый.

Срока и отдыха нет; расширяется ярая битва.

Мысль посылает тогда Энею прекрасная матерь,

Чтобы к стенам итти, повернуть отряды на город

Натиском быстрым и смять пораженьем внезапным Латинов.

Оный везде по рядам врагов выслеживал Турна

И, туда и сюда носясь среди строев, увидел

Город, ужасной войной не затронутый и безмятежный.

Большого боя в душе загорается образ мгновенно;

Он Мнесфея зовет и Сергеста с храбрым Серестом,

Военачальников; холм занимает, к которому прочий

Тевкров бежит легион и, сомкнувшись кругом, не слагает

Пик и щитов. И Эней с середины кургана вещает:

«Мой исполняйте приказ не медля; с нами - Юпитер;

Чтобы никто у меня по внезапности дела не мешкал.

Город сегодня, войны причину, и царство Латина,

Если, склонясь под ярем, не согласны они подчиниться,

Я сокрушу и с землей сравняю дымящие кровли.

Или мне ждать, чтобы Турн соизволил со мною сразиться

И, побежденный, опять пожелал вступить в поединок?

Граждане, здесь голова, здесь корень войны нечестивой.

Пламя несите скорей и огнем добивайтесь союза».

Так он молвил, и все, друг с другом в усердии споря,

Клином построясь, к стенам громадою сплоченной мчатся.

Лестницы ставятся вмиг, и огни появились внезапно.

Те к воротам бегут и первых попавшихся колют;

Эти, железо метнув, омрачают копьями воздух.

Сам среди первых Эней к стенам простирает десницу,

Голосом громким винит Латина, клянется богами

В том, что к сраженьям опять он вынужден, Италы дважды

Стали врагами, уже второй договор разрывают.

Вот возникает тогда меж граждан трепетных распря:

Город одни отпереть и ворота раскрыть Дарданидам

Требуют и самого царя влекут к укрепленьям.

Эти ж оружье несут, защищать стараются стены:

Как если в трещинах скал пастух заключенных глубоко

Выследил пчел и пустил в углубления едкого дыма;

В страхе за участь свою они по вощеному стану

Все разлетаются, гнев изощряя жужжанием громким,

Черный сгущается чад по жилищу; ропотом глухо

Скалы звучат в глубине, и дым вылетает на воздух.

Новое горе еще приключилось усталым Латинам,

Город потрясшее весь печалью до основанья.

С кровли царица когда увидала, что враг подступает,

На стены лезут, огни к городским подлетают жилищам,

Рутулов рати нигде и отряда Турна не видно,

Бедная, верит, что пал в состязании юноша бранном,

И в смятеньи души, потрясенной внезапною скорбью,

Провозглашает себя преступной виновницей бедствий

И, много слов насказав, безумная, в бешенстве мрачном

Смерть замышляя, рукой разрывает пурпурное платье

И спускает с бревна высокого смертную петлю.

Весть о потере когда донеслась до несчастных Латинок,

Первой Лавиния дочь, и розы ланит и златые

Кудри свои растерзав, а за ней и другие, столпившись,

Вопль подымают; дворец широко оглашается плачем.

Слух злосчастный тогда по всему разносится граду.

Падают духом; идет Латин, разорвавши одежду,

Роком супруги сражен и крушением града родного.

И сквернит седины, посыпая грязною пылью.

Горько себя он винит за то, что Дарданца Энея

Раньше не принял в зятья, породнившись с ним добровольно.

Турн воитель меж тем на окраине бранного поля

Гонит ленивей уже рассеянных скудные кучки,

Менее все веселясь коней утомленных успехом.

Ветер донес до него эти крики, страха слепого

Полные, и поразил настороженный слух издалека

Града смятенного шум и его безрадостный ропот.

«Горе мне! Скорбью такой отчего взволнованы стены?

Что за крик до меня долетает из дальнего града?»

Молвив, бразды натянул и остановился безумный.

Тут сестра, что, приняв возницы образ Метиска,

Правила бегом коней, колесницей его и вожжами,

Так обратилась к нему: «Мой Турн, мы преследовать будем

Тройей рожденных, где путь прямой открывает победа.

Есть и другие, рукой защитить могущие город.

Ныне нагрянул Эней на Италов, бой завязавши;

Дланью жестокой и мы учиним побоище Тевкрам.

Ты не с меньшим числом и почетом вернешься из битвы».

«Знал я и раньше, сестра, когда впервые искусством

Ты потрясла договор и в эту войну замешалась,

Да и теперь твой обман напрасен, богиня! Но кто же

Выслал с Олимпа тебя, тяжелым трудам обрекая?

Иль чтоб жестокую смерть ты несчастного брата узрела?

Ибо что делать? Сулит какое спасенье Фортуна?

Видел воочию я меня призывавшего гласом

Друга Муррана, кого не имел я дороже на свете,

Как он, великий, угас, уязвленный великою раной.

Уфент несчастный погиб, чтобы нашего срама не видеть.

Тевкры владеют теперь и телом его и оружьем.

Иль разрушенье домов - лишь этого недоставало -

Я потерплю и слова Дранкея не опровергну?

Тыл поверну ль, и земля эта Турна увидит бегущим?

Так ли уж горестна смерть? Вы будьте ко мне благосклонны,

Тени, коль вышних богов от меня отвращается воля.

К вам непорочен сойду и этой вине непричастен,

Не окажусь никогда недостойным предков великих».

Только он молвил, и вот, на коне вспененном промчавшись

Через врагов, Сакей, стрелой неприятельской ранен

Прямо в лицо, подлетел и взывает по имени к Турну:

«Сжалься над близкими, Турн! На тебя лишь осталась надежда.

Вержет трупы Эней оружием и угрожает

Италов сбросить кремли с высот и предать разрушенью.

Светочи к кровлям летят! К тебе лицо обращают,

Взоры Латины - к тебе. Сам царь Латин в колебаньи,

Зятем кого называть и к какому склониться союзу.

А царица, тебе вернейшая, собственной дланью

Жизнь порешила свою и в страхе от света бежала.

Перед вратами Мессап с Атинатом ярым один лишь

Строй охраняют; кругом обступают густые фаланги,

И обнаженных мечей щетинится грозная нива:

Ты же по зеленям колесницу гоняешь пустынным.

Турн столбенеет, смущен картиною разнообразных

Бедствий, и молча стоит; зараз в его сердце бушуют

Стыд великий и скорбь вперемежку с безумьем, и ярость

Воспламененной любви, и доблести гордой сознанье.

Лишь порассеялась тень и свет к уму возвратился,

Он к стенам повернул очей горящие круги

И с колесницы своей в смятении смотрит на город.

Там уже пламя, клубясь среди ярусов, к небу всходило,

Огненный смерч бушевал и всю охватывал башню,

Башню, которую сам он из плотных бревен построил

И колеса подвел и мосты в вышине перекинул.

«Рок побеждает уже, сестра, не задерживай больше;

Бог и Фортуна куда призывает, суровая, брошусь!

В бой с Энеем вступить решено, - что есть горького в смерти -

Все претерпеть; ты меня не увидишь, родная, бесславным

Больше. Но прежде позволь мне яростью этой яриться».

Молвил и быстро спрыгнул с колесницы в поле и мчится

Через врагов, мимо стрел, сестру покидает в печали

И в середину полков врезается бешеным бегом.

Как обломок горы стремительно мчится с вершины,

Ветром оторван иль смыт порывом бурного ливня,

Иль когда дряхлость его подточит, подкравшись с годами;

С кручи несется гора; увлекаема быстрым движеньем,

Скачет она по земле, и леса, и людей, и животных

Вместе с собою крутя: так Турн по рассеянным ратям

Мчится к стенам городским, туда, где залитая кровью

Вся червленеет земля и воздух свищет от копий.

Знак рукой подает и голосом громким взывает:

«Рутулы, стойте! И вы удержите копья, Латины!

Как бы судьба ни сложилась, она - моя; справедливей

Мне за вас одному искупить договор и сразиться».

Все расступились ряды и ему очистили место.

А родитель Эней, заслышав Турново имя,

Стены бросает, верхи бросает высокие башен,

Все замедленья крушит и все дела прерывает,

Радостью возликовав, и грозно бряцает оружьем.

Так забушует, порой Афон или Эрик, и также,

Падубов чащей шумя, сам отец Аппеннин и в весельи

К ясному небу свою снеговую вершину возносит.

Рутулы, Италы все и Трои в то же мгновенье

Взор обратили, и те, кто венцы занимали высоких

Башен, и те, кто внизу ударяли таранами стены,

С плеч оружье сложив. И сам Латин столбенеет,

Видя, как витязя два с концов различных вселенной

Между собою сошлись и дело решают железом.

А они, лишь поля опустелым открылись простором,

Быстро вперед побежав, бросая издали пламя,

Марсову начали брань щитом и звонкою медью.

Стон земля издает; они удары мечами

Все учащают: в одно сливаются случай и доблесть.

И как в огромных лесах, на Силе иль высях Табурна,

Два разъяренных быка, сшибаясь лбами друг с другом,

Бой затевают; тогда пастухи отступают в испуге.

Молча скотина стоит, и ждут телицы, кому же

Быть повелителем рощ и за кем все последует стадо;

С силою страшной они наносят раны друг другу,

Колят рогами в упор и крови потоком широким

Шею и плечи кропят; вся дубрава мычанием стонет.

Также Троянец Эней и Давнийский витязь схватились

Щит со щитом, и эфир наполняется треском огромным.

Стрелку весов уравняв, сам Юпитер держит две чаши,

Жребии разные двух на них возложивши, и смотрит,

Кто изнеможет в бою и чья гиря склонится к смерти.

Тут кидается Турн, в своем ударе уверен,

И, всем телом привстав и меч вознося, ударяет.

Трои вопль издают и Латины дрожащие; оба

Насторожились полки. Но ломается меч вероломный,

На смерть готовый предать горящего витязя, если б

Бегство его не спасло. Он мчится проворнее Эвра,

Лишь чужую узрел рукоять в безоружной деснице.

Передают, что, когда он всходил на коней запряженных,

К первым сраженьям стремясь, свой меч отцовский оставил

И второпях захватил железо возницы Метиска.

Долго, покуда свой тыл обращали Тевкры, довольно

Было его; но, когда дошло до оружья Волкана,

Смертная хрустнула сталь и, как хрупкий лед под ударом,

Вся разлетелась; блестит на песке золотистом обломок.

Вот обезумевший Турн по равнине пускается в бегство

И то туда, то сюда круги неуверенно чертит;

Тевкры тесным венцом отовсюду его обступают,

Здесь - просторы болот, а там - высокие стены.

И неослабно Эней, хотя, замедлены раной,

Гнутся колени под ним и быстрый бег возбраняют,

Гонится и по пятам беглеца настигает, кипящий.

Как догоняет порой оленя, чей путь преграждают

Встречной теченье реки иль пурпурных пугало перьев,

Бегом охотничий пес и его преследует лаем;

Он же, зараз устрашен и засадой и брегом высоким,

Тысячей мчится путей туда и сюда; но могучий

Умбер, оскаливши пасть, вот вот схватит; зубами,

Будто схвативши, скрипит и укусом бесплодным обманут.

Тут подымается крик; кругом берега и озера

Вторят ему, и гремит все небо в смятении страшном.

Оный зараз и бежит и Рутулов всех упрекает,

Клича по имени их, и требует меч свой знакомый.

Смертью, напротив, Эней угрожает и гибелью быстрой

Всякому, кто подойдет; повергает в трепет и ужас,

Город разрушить грозя, и, хоть ранен, на них наступает.

Пять они чертят кругов и столько ж смыкают обратно

Взад и вперед, наград нелегких и не пустяшных

Ищут, но распря идет о Турновой жизни и крови.

Дикая маслина там, посвященная Фавну, стояла

С горькими листьями, встарь моряками чтимое древо,

Где за спасенье от волн они дары прибивали

Богу Лавренту, на нем по обету повесив одежды;

Но без почтения ствол священный Тевкры в то время

Срезали, чтобы вести сражение в поле открытом.

Здесь стояла, вонзясь, Энеева пика; с размаха

Вдруг залетела сюда и в вязком корне засела.

Тут приналег Дарданид и хотел рукою железо

Вырвать, чтоб дротом настичь того, кого он не в силах

Был догнать на бегу. Тогда, обезумев от страха,

Турн взмолился: «О, Фавн и Земля благая, держите

Крепче железо, коль я всегда вам оказывал почесть

Ту, что презрели теперь Энеады, свершив святотатство».

Молвил, и не вотще воззвал он к помощи бога.

Ибо, долго борясь и в вязком пне задержавшись,

Силой не мог никакой Эней разомкнуть уязвленья

Дерева. И, пока он, разъярясь и упорствуя, бьется,

В образ Метиска опять себя изменивши, богиня

Давния мчится к нему и брату меч возвращает.

Это стерпеть не могла от нимфы дерзкой Венера,

Но подошла и копье из глубокого вырвала корня.

Оные два, вознесясь и оружьем и духом воспрянув,

Этот в надежде на меч, а тот, копье воздымая,

Друг перед другом стоят, задыхаясь от Марсова пыла.

А всемогущего царь Олимпа с речью к Юноне

Так обратился, на брань с золотой взирающий тучи:

«Где же, супруга, предел? И что, наконец, остается?

Знаешь сама ты и в том признаешься, что небу назначен

Бог туземный Эней и роком возносится к звездам.

Что же ты строишь? Чего на студеных надеешься тучах?

Смертным пристало ужель осквернять уязвлением бога?

Или же меч (без тебя бессильна была бы Ютурна)

Отнятый Турну вручать, умножать побежденному силы?

Так перестань, наконец, и склонись к нашим просьбам упорным.

Пусть не снедает тебя безмолвная скорбь, и заботы

Часто со сладостных уст твоих меня не тревожат.

Дело приходит к концу. Троян по землям и волнам

Гнать ты могла, разжигать огонь войны нечестивой,

Дом бесславить, мешать торжество Гименея со скорбью.

Дальше пытаться тебе запрещаю». Так начал Юпитер,

И отвечала ему Сатурния, взор опустивши:

«Зная об этом твоем изволеньи, великий Юпитер,

Против желания я оставила Турна и земли.

Ты бы не видел теперь, как я, на троне воздушном,

Злую обиду терплю, но в огней окруженьи пред самой

Ратью стояла бы я, увлекая в сражение Тевкров.

Бедному брату помочь, признаюсь, я склонила Ютурну

И ради жизни дерзать на большее ей разрешила.

Но не с тем, чтоб спускать стрелу с напряженного лука.

Неумолимым клянусь началом Стигийского тока,

Эта ведь клятва одна богам дарована вышним.

Да, я теперь отступлю, ненавистные брани покину.

Но об одном я тебя, что законом не связано Рока,

Лация ради молю и величия ради твоих же.

Браком счастливым когда они мир установят - да будет! -

И заключат меж собой договор на равных законах,

Древнее имя свое изменять туземным Латинам,

Троями делаться им не вели и Тевкрами зваться,

Или язык изменять, усвояя чужую одежду.

Лаций да будет в веках и царей Албанских порода.

Римскую отрасль навек да крепит Италийская доблесть;

Троя погибла, позволь, чтоб и имя Трои погибло».

Оной с улыбкой в ответ создатель людей и вселенной:

«Впрямь и Юпитера ты сестра и чадо Сатурна:

Гнева такие в груди у тебя вздымаются волны!

Но постарайся смирить понапрасну вскипевшую ярость:

То, что желаешь, я дам; уступлю, побежден добровольно.

Речь и обычай отцов сохранят Авзоны и то же

Имя будет у них, и только смешаются Тевкры

С телом народа; я дам им обычаи, таинств обряды;

И изо всех сотворю с языком единым Латинов.

Род, что отсюда взойдет, с Авзонийской смешанный кровью,

Выше будет людей и выше богов благочестьем,

И ни одно из племен не воздаст тебе равным почетом».

Радостно мужу кивнув, изменяет мысли Юнона,

С неба уходит тогда и облак свой покидает.

Это устроив, отец в уме замышляет другое:

Думает он устранить от оружия брата Ютурну.

Две есть чумы, говорят, и им название - Диры,

Коих рожденьем одним родила с Тартарейской Мегерой

Ночь глухая и их одинаково трех повязала

Кольцами змей и дала, как ветер, быстрые крылья.

К трону Юпитера им и к порогу жестокого бога

Доступ дарован; они заостряют у смертных недужных

Страх, когда царь богов ужасную смерть и болезни

Движет иль города устрашает войной по заслугам.

С высей эфирных одну из них посылает Юпитер,

Быструю, знаменьем ей повелев явиться Ютурне.

Та летит и к земле несется стремительным вихрем.

Не иначе летит, с тетивы устремленная в тучу,

Если метнет ее Парф, напоив ядовитою желчью,

Парф или Кидон, стрела, оружием неисцелимым,

И, незрима никем, прорезает трепетный сумрак.

Ночью рожденная так понеслась и к земле устремилась.

Лишь увидала она Илионскую рать и отряды

Турна, вид приняла внезапно маленькой птицы,

Что порою сидит на курганах и кровлях пустынных

И не на радость поет среди сумрака позднею ночью.

Этот образ прияв, напасть лихая пред Турном

Кружится взад и вперед и за щит задевает крылами.

Оцепененье ему обессилило ужасом члены,

Волосы дыбом встают, и пресекся голос в гортани.

Но, лишь признала вдали жужжание Диры и крылья,

Бедная, волосы рвет сестра Ютурна, терзая

Лик свой ногтями и грудь кулаком ударяя в смятеньи.

«Чем тебе ныне, о, Турн, сестра родная поможет?

Что мне осталось, жестокой? Каким тебе я искусством

Свет задержу? И могу ль на такое чудовище выйти?

Я покидаю полки. Не страшите меня, не страшите,

Птицы зловещие. Я узнаю гудение крыльев,

Звон смертельный; и здесь Юпитера мощного вижу

Гордый приказ. Воздает он этим за девство? К чему же

Вечную жизнь даровал? Зачем же отнял условье

Смерти? Теперь бы могла я покончить с такими скорбями

И к теням улететь несчастного спутницей брата.

Я бессмертна, но что ж на земле мне сладостно будет,

Милый мой брат, без тебя? О, какая земля мне разверзнет

Бездну, богиню меня отославши в глубь преисподней!»

Молвивши это, плащом лазурным главу осенила,

Тяжко вздохнув, и в реке глубокой скрылась богиня.

Boт наступает Эней, копьем потрясает громадным,

Древоподобным, и так со свирепым сердцем глаголет:

«Что же ты медлишь, о, Турн? Почему же теперь отступаешь?

Должно не бегом теперь состязаться, оружьем грудь с грудью.

Образы все принимай и все, в чем искусство и доблесть

Сильны, на помощь зови; желай подняться на крыльях

К звездам высоким и быть в земных похороненным недрах».

Тот, потрясая главой: «Твои кипящие речи

Не устрашают меня, но Юпитер враждебный и боги».

Более он не сказал и видит камень огромный,

Камень древний, огромный, случайно лежавший на поле,

Чтобы служить рубежом и решать поземельные тяжбы.

Целых двенадцать его едва ли б взвалили на плечи,

Крепких, отборных людей, что теперь земля производит.

Дланью дрожащей его схватил и в противника бросил

Витязъ, высоко привстав и бегом разгоряченный.

Но не может себя ни бегущим узнать, ни идущим,

Ни поднимающим вверх и движущим камень огромный.

Гнутся колени под ним, и сгущается кровь, леденея.

Самый и камень тогда, в пространство брошенный мужем,

Ни расстоянья всего не прошел, не нанес и удара.

Но, как бывает во сне, когда смежаются взоры

Томным покоем в ночи, бежать порываются ноги

Тщетным желаньем; среди попыток мы, как больные,

Изнемогаем; язык бессилен, телу привычных

Сил нехватает; ни слов, ни голоса не раздается.

Так и Турну, куда б его ни направилась доблесть,

Нет от богини лихой успеха. Различные чувства

Спорят в груди у него; на Рутулов смотрит и город,

Медлит от страха, дрожит пред копьем, на него обращенным.

Ни куда убежать, ни как на врага устремиться,

Ни колесницы нигде, ни сестры возницы не видит.

Медлит. Эней перед ним роковое копье потрясает,

Взором удачу поймав и телом всем понапрягшись,

Издали мечет. Не так гремит стенобитным снарядом

Пущенный камень, и гром не таким рассыпается треском,

Молнии грянув вослед. Наподобие черного вихря,

Страшная пика летит, приносящая гибель, и панцырь

С краю пронзает, щита раздробив седмеричные круги,

И в середину бедра проходит со свистом. Пронзенный

Турн огромный к земле припадает, сгибая колени.

Рутулы вопль издают, и все отзываются стоном

Горы окрест, и его повторяют глубокие рощи.

Он же смиренно глаза поднимает и, руку простерши:

«Подлинно я заслужил, - говорит, - не прошу о пощаде.

Пользуйся счастьем своим. Но если сжалиться можешь

Ты над бедным отцом, то молю - у тебя ведь такой же

Был родитель Анхиз - смилосердись над старостью Давна

И меня самого или тело, лишенное света,

Кровным отдай. Ты меня победил. На глазах у Авзонов

Руки к тебе я простер: бери Лавинию в жены.

Ненависть дальше уйми». Эней с оружием ярый

Стал и, вращая глаза, удержал на мгновенье десницу.

И постепенно уже его смягчать начинали

Эти речи; как вдруг на плече у врага заприметил

Перевязь он, и блеснул знакомыми бляхами пояс

Палланта отрока, Турн которого раной повергнул

И украшенье врага на плечах носил, победитель.

Лишь глазами Эней в жестокого памятник горя

И в добычу впился, загоревшись яростным гневом,

Грянул: «Ты ли уйдешь от меня, облеченный доспехом

Друга? Паллант тебя этой раною, Паллант сражает

И возмездье себе от крови преступной приемлет».

Это сказав, погрузил врагу под грудь он железо,

Местью кипя. У него ж слабеют от холода члены,

И со стенанием жизнь улетает к Теням, негодуя.