Глава 2

Вениамин замер посреди тропы с Яриной на руках, и от её мокрых волос в морозный воздух поднимался пар.

– С помощью аномалии? – переспросил я. – Один из моих предков запер её девятью печатями, чтобы она ничего живого извне не касалась.

– А касаться она умеет лучше всех на свете, – Ярина говорила медленно, но смотрела твёрдо. – Тенелист так и сделал, Дубровский. Пустил её в корни моей рощи, и она распустила лес, точно ткань, нитка за ниткой. А он пил всё, что распустилось.

Лиза шагнула ближе и взяла её за запястье, и я увидел, как она беззвучно шевелит губами, считая удары.

– И ты хочешь сделать то же самое, только в обратную сторону, – понял я.

– Хочу. Аномалия сама по себе ничего не решает, она только переделывает. Дай ей мёртвое без мерки, и выйдет урод. Дай мерку, и она сделает как надо.

– А мерку кто даст?

– Духи твоего леса. Они помнят его – каждое дерево, каждую тропку, – голос у неё сел. – Узор поведу я, а мерку пусть держат они.

Позади меня Виктор переступил с ноги на ногу, и снег под его сапогами скрипнул на всю округу.

– А растить где? – спросил он.

– За межой, у самой кромки, – Ярина прикрыла глаза. – Там, где Дубровский мне химер растить позволил. Земля там тоже мёртвая. Тенелист выпил из неё всё живое, когда подбирался к этому лесу. Вот с этих земель я и начну.

– А старая роща? – спросил я.

– Старую потом. Сначала выращу новую здесь, под боком у твоего леса.

– Одна не сладишь.

– Не слажу, – согласилась она неожиданно легко. – Силу аномалии на меже удержишь только ты, и духи твои пойдут к кромке только по твоему слову. Меня они любят, а слушают хозяина.

– Хорошо, – сказал я. – С духами договариваться буду я.

– Только не сегодня, – Лиза отпустила её запястье. – Пульс сто двадцать, и руки ледяные. Сутки сна, Ярина. Потом хоть в аномалию, хоть к лешему на рога.

– Сутки? Да я хоть десять лет готова ждать, лекарка.

– Значит, и сутки подождёшь. Будешь спорить – выйдет двое.

Ярина открыла было рот, посмотрела на Лизу – и промолчала, и я впервые на своей памяти увидел, чтобы друидка так быстро сдалась.

– И одна она никуда не пойдёт, – добавила Лиза. – Только с лекарем.

– Я пойду, – вызвался Вениамин раньше, чем она договорила.

Варвара за его спиной закатила глаза так выразительно, что я разглядел это даже в темноте.

– Кто бы сомневался, – фыркнула она. – Ты её от самого Истока из рук не выпускаешь.

– Мне так удобнее считать пульс, – с достоинством ответил Вениамин, и уши у него запылали.

Ярина промолчала, но и слезать с его рук не стала, и до самого санатория мы шли под один только скрип снега.

 

***

В лечебнице Ярина проспала целые сутки, и за это время Лиза дважды выставляла из её палаты Вениамина с его тетрадью.

Останки Тенелиста сожгли в тот же день. Данила держал над ними белый огонь до тех пор, пока на краю аномалии не осталась одна оплавленная яма.

Мы собирались выйти затемно, и я ещё сидел над картой в кабинете, когда от книжного шкафа потянуло перегаром.

Валерьян проступил на обоях бледным пятном, и сквозь его плечо я различал корешки книг на полке.

– Веретянниковы, – проговорил он, заглядывая в карту. – Наши рода издавна были союзниками, внук. Поможешь ей, так сделайте всё по старому обычаю. Соседи на меже руку друг другу дают, при духах. Духи такое помнят крепче людей.

– А без обычая нельзя?

– Можно, – он поморщился. – Только потом не жалуйся.

Он истаял раньше, чем я успел спросить о его самочувствии, и на обоях после него остался лёгкий иней.

 

***

Дух Мох ждал меня у опушки, и наст под его копытами лежал нетронутым.

– Соли, друид, теперь два пуда, – сказал он вместо приветствия. – Второй раз за три дня катаю.

– Будет тебе хоть три пуда, – пообещал я.

– Заметь, я тебя за язык не тянул.

Ярина подошла ко мне в своей лиственной шубе, с мешочком на поясе, а Вениамин шёл следом с лекарской сумкой через плечо.

Тишь пришла к опушке на мой зов, и я смотрел, как золотые полосы на её боках разгораются и гаснут в такт движению.

Мох донёс нас до края своих земель меньше чем за час и лёг в сугроб. По прижатым ушам я сразу понял, что разговор будет непростой.

– Мелкие к кромке идти не хотят, – сказал он, не дожидаясь вопроса. – Боятся. Там всё кривое делается, и дух оттуда кривым вернётся.

Я опустился на колено и положил ладонь на снег, и мне тут же откликнулась вся лесная мелочь в округе.

Зазимки полезли ко мне с еловых лап, лесавки выбирались из сугробов, и каждый из них показывал мне одно и то же.

Я видел зайца с лишней парой ушей и берёзу, которая росла корнями вверх, и вместе с этими образами чувствовал страх духов.

– Что они показывают? – шёпотом спросил Вениамин.

– Кромку, – ответил я. – Там у них на глазах всё живое меняется. Вот и боятся.

– А как вы с ними разговариваете?

– Картинками. Они показывают мне, я показываю им. Словами у нас один Мох говорит.

– И то не со всяким, – проворчал Мох.

– Слушайте, – сказал я вслух, чтобы Ярина и Мох тоже слышали. – За кромку вы не пойдёте. Сядете на крайних деревьях моего леса и будете оттуда показывать, каким бывает живой лес. Силу из аномалии пускаю я сам, по капле, и закрою её при первой же кривизне.

Одновременно я показал им образ, который держал в голове с ночи: молодую рощу за межой, стоящую стеной между моим лесом и аномалией.

Мелочь притихла, потом по еловым лапам прошёл шорох, и первый зазимок осторожно перебрался на ветку поближе к западу.

– А коли кривь всё ж полезет? – спросил Мох.

– Тогда закрою, – сказал я. – Мелкие останутся на моей земле, там их не достанет.

– Стена, значит, – Мох шумно выдохнул. – Это – дело доброе. Только без хозяйки роща не выстоит, кривь её за зиму обратно съест.

– Хозяйка будет, – сказала Ярина. – К весне перееду туда насовсем. Зиму пересижу в своём углу у вас в лесу, а там стану вам соседкой.

– Добро, – Мох повернул ко мне тяжёлую голову. – И по обычаю пусть будет, друид. Соседи на меже руку дают при нас. Мы такое помним.

– Видишь, Дубровский, даже духи за, – Ярина хмыкнула, и в голосе у неё прорезались прежние колючки. – Руку, значит, просят. Тут у нас, выходит, сватовство.

– Межевой союз, – поправил я. – Кто за кого встанет, если аномалия снова полезет.

– Скучный ты, – вздохнула она. – Ладно, пусть будет межевой.

Мох фыркнул так, что с ближней ели обвалился снег, и я решил считать это одобрением.

До западной межи мы дошли пешком, и я слышал, как мелкие духи тянутся за нами по верхушкам елей.

Мой лес кончился у крайней живой сосны, а за ней на двести шагов тянулась мёртвая полоса, и дальше дрожал воздух аномалии.

За межой редко торчали серые стволы с чёрными пятнами на коре, и мёртвая трава хрустела под снегом при каждом моём шаге.

Я приложил ладонь к ближайшему стволу, и чутьё моё ушло в него и нашло одну пустоту, которая никогда не жила и никогда не умирала.

– Это всё он? – тихо спросил Вениамин, оглядывая серые стволы.

– Он, – сказала Ярина. – Пришёл с кромки и полз к лесу Дубровского по живому, пока оно не кончилось.

– А почему её никто не вылечил?

– Некому было, – ответил я. – Земля ничья, хозяина у неё нет. Моя по эту сторону межи зажила, а сюда я не дотягиваюсь.

На дальнем краю полосы темнела оплавленная яма, где стояла моя ловушка, и тени от кустов у кромки расходились в разные стороны, словно солнц было несколько.

Тишь двинулась к кромке впереди меня, низко пригнув к земле клиновидную голову.

Сперва мы с Яриной встали по разные стороны межи, у крайней сосны, и я протянул ей руку через границу своего леса.

Ладонь была холодной, кожа – грубой и шершавой. Мою руку она пожала коротко и сильно.

– Второй раз по рукам бьём, Дубровский, – ухмыльнулась она. – В первый ты мне химер у аномалии разрешил.

– Помню, – кивнул я. – Ты тогда обещала, что твои детишки будут жрать только тех, на кого я укажу.

– И ведь ни одного пациента не съели, – Ярина прищурилась. – Цени.

Зазимки на ветках над нами разом осыпали нас снегом, и я почувствовал затылком тёплую волну – так лес принял нового соседа.

– Скреплено, – сказала Ярина тихо.

Я пошёл с ней на середину полосы, когда солнце уже клонилось к западу и от мёртвых стволов легли длинные тени.

Ярина развязала при мне свой мешочек, тот самый, что носила на поясе много лет, и высыпала на наст горсть угольно-чёрной земли.

– Пусть хоть горсть от старой рощи будет в новой, – сказала она и отряхнула ладони. – Теперь слушай, Дубровский. Силу аномалии пускаешь ты. Твой род веками держал её за печатями. Я веду узор, духи держат мерку. Сколько пускать, решаю я.

– А если я почувствую, что пора закрывать?

– Закрывай, не спрашивая, – она подняла на меня глаза. – Лишнее у неё выходит неправильно.

Вениамин молча взял её за свободное запястье и достал из кармана часы.

– Мне считать вслух? – спросил он.

– Считай про себя, – велела Ярина, несколько грубо. – Вслух скажешь, если перевалит за сто сорок.

Сам я отошёл к оплавленной яме, упёрся одной ладонью в крайний мёртвый ствол, а другую опустил в серый снег у самой кромки.

Тишь легла у моих ног кольцом, приоткрыла золотые глаза и уставилась на дрожащий воздух.

Сила аномалии полезла в меня сразу, и даже пришлось стиснуть зубы, чтобы не отдёрнуть руку.

Она пыталась переделать всё, чего касалась, и я чувствовал, как у меня ноют ногти и зудит кожа на пальцах.

– Меньше! – донеслось с середины полосы. – Ещё меньше. Вот так. Держи!

Я пропускал силу через себя тонкой струйкой, и она уходила в мёртвый ствол, а оттуда по корням растекалась по всей полосе, к рассыпанной земле.

От крайних деревьев моего леса докатилась память духов, и мёртвая земля начала прислушиваться к ней.

Первым отозвалось место, куда Ярина высыпала свою землю, и снег там при мне осел и потемнел проталиной.

Из проталины полезли тонкие бледные ростки. Следом показались новые, разбегаясь всё дальше по полосе, и я слышал, как хрустит под ними мёртвая трава.

На третьей минуте кромка почуяла живое и навалилась всей тяжестью, и струйка в моих руках разом превратилась в поток.

Мёртвая осина у самой ямы пошла винтом, кора на ней лопнула длинной щелью с рваными краями, и ветки потянулись ко мне, загибаясь крючьями.

– Закрывай! – крикнула Ярина.

Я захлопнул поток, и отдача ударила мне в плечи так, что я упал на колено.

Тишь подняла голову и зашипела на кромку, и я почувствовал, как дрожь в воздухе стихает – сперва у ямы, потом дальше. Затем она посмотрела на осину в упор, и искорёженное дерево застыло, перестав тянуть ко мне ветки.

Я вытолкнул засевшую в осине кривую силу обратно за кромку, откуда она пришла, и дерево осело серой трухой.

– Сколько? – спросила Ярина у Вениамина, и голос у неё дрогнул.

– Сто тридцать шесть, – ответил он. – Ярина, может, хватит на сегодня?

– Половину, Дубровский! – крикнула она мне, не слушая его. – Дай половину прежней силы. И медленно.

Во второй раз я пускал силу по капле и держал струйку такой тонкой, что сам едва её ощущал.

Полоса оживала теперь медленнее, зато без искажений, и я больше не видел ни одного ростка, который тянулся бы к кромке.

Пятнистые мёртвые стволы трескались и осыпались на землю, а на их месте у меня на глазах поднимались молодые берёзы и рябины, сперва по колено, потом по пояс.

Я вдруг учуял в морозном воздухе запах сырой земли и талой воды, и под ногами у меня зачавкало.

Мне пришлось держать поток почти час, и к концу я перестал чувствовать собственные руки ниже локтей.

Последним поднялся дуб посреди полосы, в два моих роста, над той самой землёй из мешочка, и нижний край солнца к тому времени коснулся кромки.

Ярина стояла, прижавшись к нему лбом и обеими ладонями, и я видел, как под её пальцами молодая кора темнела и наливалась жизнью.

– Закрывай, – крикнула она, не отрываясь от ствола. – Хватит. Дальше он сам.

Я перекрыл силу и добрёл до середины полосы, а там сел прямо в снег, потому что стоять на ногах больше не мог.

Зазимки перебирались с моих елей на молодые деревца и затихали там, и я чувствовал, что назад они уже не вернутся.

Плечи Ярины задрожали, и Вениамин шагнул было к ней, но я поймал его за рукав.

– Дай ей минуту, – сказал я тихо.

Он остался стоять рядом со мной, и мы вдвоём смотрели, как друидка плачет, уткнувшись в кору своего дуба.

Ярина обернулась не сразу, и я увидел, что глаза у неё красные, но подбородок уже снова был упрямо вздёрнут.

– Я тебе должна, Дубровский, – выговорила она хрипло. – Не привыкай.

– Не буду, – пообещал я. – Бумаги на эту полосу Астахов выправит, раз она ничья. А старая роща?

– Потом. Новая до лета и без того будет забирать всё, что я смогу ей дать.

Вениамин снял с себя шарф и протянул ей, и Ярина взяла его, намотала на шею и не сказала ни одного колкого слова, что удивительно.

– Пульс сто десять, – сказал он, снова взяв её за запястье. – Тебе бы сесть.

– Ты мне весь день пульс считаешь, лекарь. Надоел уже.

– Мне так удобнее за твоим состоянием следить, – сказал Вениамин, и уши у него опять запылали.

До Моха мы добрели уже в сумерках, и он долго принюхивался к ветру с запада, шевеля ноздрями.

– Соседи, значит, – сказал он наконец. – Соли четыре пуда, друид. За соседство.

– Три, – сказал я.

– Три так три, – проворчал Мох и опустился на колени.

Обратно он шёл медленно, и Ярина уснула у меня за спиной через четверть часа, привалившись к плечу Вениамина. А парень так и сидел на спине Моха, не шевелясь, до самого крыльца.

– Нарочно она на него легла, друид, – негромко сказал Мох у крыльца. – Я видал.

– Видал, – согласился я. – И он тоже видел. Пусть сидят.

 

***

Утром под окном спальни раздался удивительно слаженный кашель сразу в несколько голосов. Руки после вчерашнего ещё ныли до самых плеч, и я подошёл к окну, растирая запястья.

Внизу топтались шестеро лёгочных в шубах, а перед ними стоял, опираясь на трость, седой господин со свёрнутой в трубку бумагой.

Сухомлин перехватил меня на лестнице. Пенсне поблёскивало, а лицо его сияло торжеством.

– Мы вас ждём, барон, – объявил он. – Ждём в зале. Лёгочный корпус пришёл с петицией. Возглавляет отставной майор Кречетов Лев Никитич, и позвольте заметить, подписей там двадцать две.

– О чём петиция?

– О кумысе, – Сухомлин скорбно сложил руки на животе. – Кумыса нет третий день.

Майор Кречетов оказался высоким худым стариком с прямой спиной, и он дважды коротко кашлянул в платок.

– Господин барон, – он развернул бумагу. – В описании вашего заведения значится кумысное питьё для страдающих грудью. Кумыс не подаётся третий день. От имени корпуса требую объяснений.

– Кумыс будет весной, Лев Никитич, – сказал я. – Кобылы зимой не доятся.

– То есть как не доятся?

Сухомлин с готовностью извлёк из-за пазухи записку, которую, судя по всему, берёг именно для этой минуты.

– Пишут степняки, – прочёл он с выражением. – «Кобылы жерёбые, молока не дают до весны, табун ушёл на зимовье. Кумыс будет, когда трава пойдёт».

Майор опустил петицию, и лицо его вытянулось, а седые усы обвисли.

– Жерёбые, – повторил он. – Все?

– Все до одной, Лев Никитич, – развёл руками Сухомлин. – Природа, знаете ли. Учёные люди тут бы сказали…

– Не надо учёных людей, – сказали мы с майором одновременно.

В залу вошёл Павел Демьянович с кувшином и стопкой кружек, и по его лицу я понял, что к этому разговору он готовился с вечера.

– Коровий кумыс, господа, – объявил он. – По старому рецепту. Молоко, сахар и дрожжи, двое суток в тепле.

Он разлил мне и гостям по кружкам мутную пенистую жидкость, и майор первым поднёс свою ко рту.

Старик отпил, подержал напиток во рту и проглотил, и усы его дёрнулись вниз.

– Это не кумыс, – буркнул он. – Это бражка для телят.

Остальные лёгочные попробовали следом, и по зале прокатился дружный кашель, на этот раз вовсе не от болезни.

– Будет вам кефир, – сказал я.

Павел Демьянович медленно поставил кувшин на край стола.

– Кефир, Всеволод Сергеевич? Кавказская диковина. Я читал в журнале, что горцы грибок дают в приданое, а чужим не продают ни за какие деньги.

– Значит, купим у своих.

В моей прошлой жизни эта диковина продавалась в каждой лавке и была дешевле хлеба, но говорить об этом вслух я не собирался.

– Что ещё за кефир? – подозрительно спросил майор.

– Кислое молоко на живом грибке, – объяснил я. – Грудным его дают круглый год, и кобыл для него не требуется. Через три дня будет у вас кефир, Лев Никитич. А пока другое.

Я повернулся к Павлу Демьяновичу, и он понял меня по одному взгляду.

– Воду? – спросил он негромко. – Новую?

– Новую. Я её проверил, поток теперь стабильный. Полстакана натощак через день всем лёгочным. Распишите по палатам.

Павел Демьянович кивнул и тут же при мне достал записную книжку, чтобы расписать воду по палатам.

Майор посмотрел на меня, потом на кувшин с бражкой и медленно свернул петицию в трубку.

– Три дня, господин барон, – сказал он. – Потом приду с новой бумагой.

– Приходите, – согласился я. – Только уже с благодарственной.

Сухомлин за моей спиной хмыкнул в кулак и что-то записал в свою книжечку.

 

***

Нефёдов снял трубку после второго же гудка и заговорил первым.

– Всеволод Сергеевич, дорогой! – трубка потрескивала. – Неужели соскучились?

– Нужна одна вещь, Николай Семёнович. Кефирный грибок.

В трубке повисла такая тишина, что я расслышал, как где-то у него тикают часы.

– Грибок, – повторил он наконец. – Барон, я вам про свой пензенский лот молчу из последних сил, а вы мне про простоквашу.

– Про кефир, Николай Семёнович. Для лёгочных больных между прочим.

– Кефир, – вздохнул Нефёдов. – Ладно. Есть у меня в Саратове один статский советник с язвой, он этот грибок держит в банке и бережёт пуще жены. Выпрошу. Завтра отправлю с вечерним поездом, в тёплом ящике.

– Спишу с вашего долга, – сказал я.

В трубке фыркнули так, что затрещала мембрана.

– Грибком гасить долг? Унизительно, барон. Беру, – он понизил голос. – И кстати. К вам сегодня Обухов едет, от меня. Пров Силыч, купец первой гильдии, здоров как бык и желает стать ещё здоровее. Не благодарите.

Он повесил трубку, так и не дав спросить, чем именно он мне удружил.

Обухов приехал к обеду на тройке с бубенцами, и звон этот я услышал задолго до того, как сани вылетели к крыльцу.

Из саней выбрался здоровенный краснолицый купец в бобровой шубе нараспашку, а следом, опираясь на руку кучера, спустилась маленькая бледная женщина в сером платке.

– Где тут у вас молодильная вода? – гаркнул купец на весь двор. – Весь Саратов гудит, что у барона Дубровского вода годы смывает!

Хорошо ещё, что речь идёт об обычных водах. А то со стороны могло бы показаться, будто люди про Исток прознали.

Я спустился с крыльца и протянул ему руку. Его ладонь оказалась горячей и влажной, а под пальцами часто и туго бился пульс.

Я быстро прошёлся по нему чутьём. Картина оказалась простой.

Чуял, что сердце у купца работает с натугой и кровь приливает к лицу при каждом громком слове, а таких слов у него было много. Почти все.

– Молодильной воды у нас нет, Пров Силыч, – отозвался я. – Молодит у нас режим. Вода к нему только прикладывается.

– Режим? – купец побагровел ещё гуще. – Я за режимом что ли по морозу ехал?

– Вы здоровы, Пров Силыч. Пока. Сердце работает с натугой, а сосуды постоянно под давлением. Года через два начнутся головные боли по утрам, а там и до удара недалеко.

Купец уставился на меня с отвисшей челюстью, и жена впервые за всё время подняла на него взгляд.

– И что же делать? – спросил он уже тише.

– Лечиться, пока не заболели. Курс для здоровых, двенадцать дней. Отбой в одиннадцать, прогулки по размеченным дорожкам. Солонку со стола долой, коньяк на ночь забыть.

– А вода?

– Купель двадцать минут в день. Ни минутой больше.

– А ежели полчаса? – купец прищурился, и на моих глазах гуляка в нём уступил место торговцу. – А ежели доплачу?

– Двадцать минут. Хоть озолотите.

Сухомлин, всё это время стоявший на крыльце, сбежал по ступеням и схватил меня за локоть.

– Барон! – зашептал он. – Курс для здоровых! Двенадцать дней, и каждый год повторять! Это же абонемент, как в оперу!

Я посмотрел на него и подумал, что в прошлой жизни за такую мысль выписал бы ему премию.

– Запишите, – кивнул я. – Абонемент на профилактику. Цену обсудим вечером.

– Цену? – купец мгновенно развернулся к нам всем корпусом. – Беру заранее, не глядя! И на жену тоже!

Лиза, вышедшая встречать гостей, уже считала пульс у жены купца, придерживая её руку.

– Аграфена Ильинична плохо спит с ноября, – сказала она мне вполголоса. – Ест мало и плачет по вечерам, а отчего – сама не знает.

– Грустит? – купец вытаращил глаза. – Она? С чего бы? У неё три шубы!

– Шубы от тоски не греют, Пров Силыч, – сказала Лиза. – Зимой света мало, и тоска приходит ко многим. Аграфену Ильиничну я забираю к себе.

– Зверобой с зимней гряды, – подсказал я. – И прогулки под сводом, пока светло.

– Уже записала, – Лиза улыбнулась мне уголком губ и увела гостью в дом.

Купец смотрел им вслед, и я видел, как он мнёт в кулаке шапку и не знает, куда её деть.

– Барон, – сказал он наконец, не оборачиваясь. – А ей-то купель можно?

– Можно. Двадцать минут, как и вам.

– Тогда пусть сидит свои двадцать, – купец тяжело вздохнул. – А я рядом на лавке посижу. Погляжу, чтоб не заскучала.

 

***

Приказчика Прохора Саввича привезли, пока я был в Волгине, и в первый же вечер после возвращения я проверил его чутьём. Искры у сердца я не нашёл, зато руки и грудь говорили мне о рыбном леднике яснее любых жалоб.

Вениамин обустроил процедурную по-своему, и, зайдя туда после обеда, я сразу заметил: порядка здесь стало куда больше.

Аппарат стоял на отдельном столике у стены, начищенный до блеска, а рядом лежали пропись Гладышева, придавленная склянкой, и толстая тетрадь с загнутыми уголками.

На кушетке передо мной сидел приказчик Никанор, худой мужик лет сорока с распухшими красными костяшками, и держал руки на коленях ладонями вверх.

– Двадцать лет в леднике, барин, – сказал он, не дожидаясь вопроса. – Рыбу перекладываю. Руки к вечеру не гнутся, а кашель каждую зиму до самого ледохода.

– Ток по прописи, Всеволод Сергеевич, – доложил Вениамин. – Малая сила, двенадцать сеансов. Я теперь ползунок дальше черты не двигаю.

– Вижу, – кивнул я. – А если к току добавить лекарство?

Вениамин оторвался от тетради и поднял на меня глаза.

– Какое лекарство?

– Травяное. Прокладки смочить вытяжкой вместо воды. Ток понесёт лекарство сквозь кожу прямо туда, где болит.

– Откуда вы это знаете? – шёпотом спросил Вениамин.

– Читал, – сказал я, и это была правда, только прочёл я это на двери процедурного кабинета совсем в другом мире. Помню, мне тогда скучно было сидеть в очереди.

Варвару позвали из аптечной, и она пришла с двумя склянками, пока брат дописывал строчку.

– Сабельник и живокост, – сказала она, ставя склянки на столик. – Для суставов лучше не найдёте. Только травы мои, и в тетрадь они пойдут под моим именем.

– А ток мой, – тут же отозвался Вениамин.

– Метод общий, – пояснил я. – Записывайте на двоих в одну тетрадь. Сначала попробуем на мне.

Я закатал рукав, и Вениамин наложил мне на запястье две смоченные прокладки и подвёл к ним провода.

Под прокладками кожу мелко защипало, потом по запястью разлилось тепло, и в нос ударил горький запах распаренного сабельника.

В детстве, в другом мире, мне делали это в районной поликлинике, и щипало тогда ничуть не слабее.

– Годится, – сказал я. – Никанор, давай руки.

Через десять минут приказчик осторожно сжал и разжал пальцы, потом ещё раз, и уставился на свои ладони, приоткрыв рот.

– Тепло, барин, – сказал он. – Ровно в печку руки сунул. И гнутся.

– Теперь слушай, – сказал я. – Лечение помогает, пока руки бережёшь. В ледник ходишь в валенках и в поясе из собачьей шерсти, рукавицы на меху. Час поработал – десять минут у печки.

– Так хозяин не позволит, барин. Десять минут на час – это ж сколько за день набежит...

– Позволит. Я ему напишу, и он подпишет. Прохор Саввич человек понятливый.

Дверь процедурной распахнулась, и в неё протиснулся Обухов в одной рубахе, распаренный после первой купели и с улыбкой до ушей.

– Это что за машина? – он ткнул пальцем в аппарат. – Ток? Мне того же, только посильнее!

– Сила тока тут дело второе, Пров Силыч, – с жаром начал Вениамин. – Главное, проводимость. Вода, к примеру, проводит ток превосходно, и чем дольше тело в ней...

– Вениамин, – сказал я.

Он осёкся на полуслове и покраснел до самых ушей.

– Купель двадцать минут, – повторил я. – Ток малый, по прописи. И отбой в одиннадцать.

– Понял, барон, понял! – закивал купец.

Вениамин тоже закивал, часто и старательно.

А вечером я впервые за неделю спокойно поужинал, ни разу не встав из-за стола, и лёг спать задолго до полуночи.

Меня разбудил стук в дверь, тихий и настойчивый, и часы на каминной полке показывали четверть второго.

На пороге моей спальни стоял банщик Ефим в тулупе поверх исподнего, и в руке у него белел сложенный вчетверо листок.

– Барин, простите, – зашептал он. – Купец этот, Обухов, третий час из купели не вылезает. Я спать ушёл, а он, видать, сам пробрался.

– А ты куда смотрел?

– Так ведь не один он там, барин. Лекарь молодой при нём сидит с тетрадкой и пульс ему считает. Велел вам записку снести и сказать, чтобы бегом к нему.

Я развернул листок, и почерк Вениамина прыгал по бумаге так, что строчки налезли одна на другую.

«Всеволод Сергеевич, я наблюдаю у купца Обухова явление, доселе неизвестное науке, и прошу вас прибыть немедленно. Пульс сто сорок и продолжает расти, а настроение у пациента превосходное».