Глава 3

Я улыбнулся, и щёки у Лизы тотчас пошли краской. Она смотрела на меня снизу вверх, всё так же прижимая шкатулку к груди, и уголки губ у неё опустились.

Улыбку мою она, видимо, приняла на свой счёт и решила, что я над ней смеюсь.

За последние месяцы я успел изучить её довольно хорошо. Лиза прятала себя старательно, и первое время это у неё получалось безупречно, а потом я начал вглядываться и различать мелочи, которые прежде проходили мимо. Под маской обнаружилась девушка, которая хочет обыкновенного женского счастья и стесняется этого желания больше, чем любой своей ошибки в диагнозе.

Понимать такие вещи меня учили аж две жизни подряд. Я и теперь считал, что большая часть женской души остаётся закрытой для всякого мужского разумения, и та же Елена в прошлой жизни оставалась для меня загадкой до последнего дня. Но по крайней мере эту страницу в Лизе я читал без ошибок.

– А я уж думал, что ты не догадаешься, – сказал я после короткой паузы. – Думал, узнаешь сразу или не узнаешь вовсе. Вышло иначе.

Она подняла взгляд, и краска с её щёк ушла не сразу.

– Как же не узнать? Это одно из немногого, что осталось от нашего дома.

Губы у неё дрогнули, и она стиснула шкатулку крепче, до белизны в пальцах.

– Мама хранила в ней вышивальные принадлежности. Нитки, иголки, всякие напёрстки. Помню, как она садилась у окна и раскладывала всё это на коленях, а меня усаживала рядом и давала в руки пяльцы. Окно выходило в сад, и я всё время смотрела в него вместо канвы. Я тогда рукоделие терпеть не могла.

– А сейчас любишь?

– Шить я и сейчас не люблю совершенно. Всё, что мать пыталась привить мне в детстве, обернулось ровно наоборот, – она чуть улыбнулась. – Зато я люблю рисовать. И когда-нибудь покажу тебе кое-что особенное.

– Если ты про тот портрет в шкафу, то я уже знаю.

– Нет.

Глаза её расширились и загорелись азартом, знакомым мне по вечерам, когда она ставила диагноз раньше отца и ждала, пока он до него дойдёт сам.

Я понял, что наконец получил то, к чему шёл много месяцев. Броня её рухнула окончательно, и Лиза позволяла себе улыбки, которых при пациентах не бывало никогда. Эти улыбки предназначались мне одному, и рядом с ней я сам чувствовал себя особенным.

– Шкатулку нашёл у одного перекупа, – сказал я. – Выслеживал долго. Вещи твоей семьи в своё время разошлись по разным господам, и у меня есть список, к кому что ушло.

– Ты искал с лета?

– С того дня, как ты в первый раз обмолвилась про дом, который описали.

Тогда она сказала это между делом, разбирая травы, и больше не повторяла.

– Я думала, ты не расслышал.

– А я всё расслышал, Лиза.

– Покажи!

Такого тона я от неё прежде не слышал. Она тут же поджала губы, и стало понятно, что от собственной горячности ей сделалось неловко.

– После ужина, – улыбнулся я снова.

Лиза набрала воздуха и медленно выпустила его через нос. По лицу было видно: ждать до вечера она согласна только потому, что другого выбора у неё нет.

– Хорошо, – кивнула она наконец. – После ужина.

И мы вместе прошли в столовую, где нас уже ждали.

Ужинали в тот день поздно, и повинен в этом был я сам. Домашние есть вовремя не стали и дождались меня с Истока всем составом, о чём Степан сообщил с гордостью, едва я переступил порог столовой.

На столе была утка с яблоками, и запах её встретил меня ещё в коридоре. Степан постарался на славу: корочка блестела, а яблоки по бокам пропеклись до прозрачности.

За столом собрались все домашние, и я обвёл их взглядом, пока садился. Павел Демьянович уже присматривался к шкатулке в руках дочери, и по его лицу я видел, что вещь он узнал. Близнецы, по своему обыкновению, о чём-то молча спорили одними глазами, и Варвара, судя по всему, побеждала. Виктор ел за троих и смотрел только в тарелку: дорогу от Истока он прошёл теми же вёрстами, что и я. Слава выглядел не лучше.

Сухомлин, едва я сел, наклонился ко мне через угол стола и тихо сообщил, что купели заполнены, вода в них стоит чистая, и Леонид оповещён лично. Я кивнул ему и взялся за нож.

Не хватало за столом только самого Степана. Он привычно занял место у стены с полотенцем через руку, и тут Архип поднялся со своего места, подошёл к нему и взял за локоть.

– Садись, Степан Ильич. Ужин общий, барин велел.

– Не место челяди подле барина, – Степан упёрся ногами в пол и глянул на меня с тревогой.

Причём говорил это так, что стало ясно – предшественник Степану вот такими словами и говорил. И сколько раз я ни пытался приглашать его к столу, получалось плохо.

– Порядки в этом доме новые, Степан, давно уже об этом говорили, – напомнил я. – Садись.

Он присел на самый край стула, не касаясь спинки. Высидел десять минут и всё это время не сводил глаз с графина, а потом вскочил и кинулся менять всем напитки.

– Графин на столе, – сказал я ему вслед. – Мы сами нальём.

Слова мои его не остановили. Он обошёл стол с графином, подлил каждому, включая Виктора, который отмахнулся, и вернулся на своё место с таким видом, будто выполнил долг.

Архип же развёл руками и вернулся к утке.

– Всеволод Сергеевич, – Павел Демьянович отложил вилку. – Виктор сказал, вода у нас будет теперь иная. Позвольте спросить: её лёгочным можно употреблять или пока только купели?

– Пока только купели, Павел Демьянович. Нужно подождать, когда проверю.

За столом снова воцарилась тишина. Но ненадолго.

– Варвара говорит, синицы за неделю поклюют всю рябину, – сказал Вениамин, ни к кому в особенности не обращаясь. – А по моим записям, ягода дозреет раньше. Я считал по дням.

– Ты считал по бумаге, а я смотрела на птиц, – Варвара даже не повернула головы. – Птицы бумагу не читают.

– Гордей Лукич при них и поставлен, – заметил я. – Вот пусть он и рассудит, кто быстрее. Кстати, доложите ему оба – и по бумаге, и по птицам.

Близнецы переглянулись, и на этом спор до поры кончился.

Утка получилась отличная. Я сказал об этом вслух, и Степан заметно выпрямился. Лиза сидела напротив меня, ела мало, а на шкатулку, которую поставила рядом со своим прибором, косилась через каждые два куска. Павел Демьянович это заметил, и когда его дочь отвернулась, он поймал мой взгляд и коротко мне кивнул.

После ужина я поднялся к себе в кабинет и достал из стола бумаги, которые обещал Лизе.

Список я составлял два месяца, с помощью юриста и волгинских знакомых. Столовое серебро на двенадцать персон ушло к отставному полковнику под Волгином. Часы с боем и отцовские медицинские книги купил уездный нотариус, и книги он, по слухам, так и не раскрыл. Оба материнских кольца приобрела вдова купца Селезнёва и носила их по праздникам. Шкатулку я перехватил у перекупа, когда тот уже договорился продать её дальше, и переплатил втрое: торговаться было некогда.

Всего в списке значилось семнадцать вещей, и напротив каждой стояли имя и адрес.

Через несколько минут в дверь постучали, и я отозвался.

Лиза вошла не в простом платье, в котором работала в санатории, набрасывая поверх фартук. На ней был один из тех нарядов, который я купил ей ещё летом – красное платье с высоким воротом. Я невольно замолчал на полуслове. Надевала она его редко, и видеть Лизу такой мне доводилось раза три за всё время.

– Ты в нём как на бал собралась, – сказал я.

– Я в нём собралась к тебе, – ответила она и посмотрела прямо.

Она сделала два шага от двери и остановилась, заметив лежанку у стены, где находился Пушок; его рыжий бок поднимался редко и тяжело. Лиза наклонилась, тронула его и погладила двумя пальцами, от уха к хвосту – тем самым движением, которым она проверяла у больных тепло кожи.

– Что с ним? – спросила она, не оборачиваясь.

– Спит.

– Спит, – согласилась она, не отнимая руки. – Только сон этот странный. Дыхание с провалами, а тело тёплое. Сам он из этого сна не выйдет, Всеволод.

Она достала из кармана платья часы, откинула крышку и положила два пальца ему на грудь – туда, где под рыжей шерстью билось сердце. Стрелка обежала круг, и Лиза убрала часы обратно.

– Сто десять. Для белки это половина того, что должно быть. И удары неровные.

– Ты уже считала ему пульс?

– Позавчера я всем мерила, из интереса. Хотелось проверить часы. Было у белки сто тридцать. Я тогда решила, что он просто объелся.

– Ты права. Я как раз разбираюсь, что с ним произошло. В ближайшие дни ему ничего не грозит, да и недели, думаю, у нас в запасе есть. Хуже ему будет, это верно. Но способ, как с этим бороться, я уже придумал и жду только одного момента, чтобы начать.

Ни про Нефёдова, ни про то, кто именно сидит в этой белке, я ей не сказал. У каждого рассказа в этом доме свой вечер, и время ещё не пришло.

– Жалко его, – Лиза выпрямилась и повернулась ко мне. Лицо её сделалось таким, каким я видел его над тяжёлыми больными. – Он ведь наглый, прожорливый. А я к нему привыкла. И ничем помочь не могу.

– Можешь, – я чуть улыбнулся. – Завтра его положат в купель. Вода теперь сильнее. Посмотрим, что она с ним сделает.

Лиза широко улыбнулась, и от этой улыбки в ней вдруг проступило что-то совсем девичье.

– Вода и правда новая. Леонид сегодня пошёл первым, я сама видела. Разлёгся там, будто царь на троне, и объявил всем, что до следующего утра не выйдет.

– И что ты ему ответила? – спросил я серьёзно.

– Что находиться в купели можно самое большее час. Дальше начнутся необратимые изменения. Слишком здоровым тоже быть вредно.

– Это ты хорошо ему объяснила.

– Он сказал, что не поверил, – пожала она плечами. – Но вышел.

Я указал ей на стул и придвинул бумаги.

Она села и стала читать, а я следил за её пальцем, скользившим по строчкам. Некоторые листы она перечитывала по два раза, возвращаясь к началу. На серебре девушка задержалась, а на кольцах закрыла глаза и посидела так несколько секунд. Я не мешал ей и не торопил.

Один раз она задержалась на строке про книги и произнесла вслух тихо, для себя: “Гален в трёх томах. Отец их ещё в университете читал, до дыр”. Дочитав, она сложила листы ровной стопкой, выровняла края и подняла на меня глаза.

– Нет. Здесь нет того, что я ищу.

– Я собрал всё, о чём удалось узнать. Семнадцать вещей.

– Это всё ценные вещи, Всеволод. И дорогие, и по деньгам, и для меня. Кольца я бы хотела вернуть, и отцовские книги тоже, он о них до сих пор вздыхает. Но это всё же не то.

– Тогда скажи, что ты ищешь.

Она помолчала, глядя на сложенную стопку, и провела по верхнему листу ладонью.

– У матери был медальон. Серебряный, с крышкой, под которой ничего не было. Особый. Она говорила, что он помогает ей видеть скрытое. Что это значит, не спрашивай, я была маленькая и не понимала, а спросить потом стало не у кого. Помню только, что была вещица ей очень дорога. Она берегла её пуще зеницы ока и снимала на ночь только затем, чтобы положить под подушку.

Лиза помолчала и посмотрела на свои руки.

– Ещё помню, что я его слышала. Тогда не знала, что это часть моего дара, и думала, что так у всех бывает. У медальона был свой стук, медленный и глухой, вдвое реже маминого сердца, и я засыпала под него, когда она садилась рядом с кроватью. Мать меня и научила его слушать. Говорила: закрой глаза и ищи третий пульс.

– А потом?

– Потом пришли за долгами. Отца мы ждали со дня на день, а вместо него пришли описывать дом. Всё имущество отошло банку, и медальон тоже. Банк потом распродавал вещи по частям, кому что приглянулось. Мать отдала медальон последним. Со слезами, и то лишь потому, что отец в письме настоял. Долгов было много, и закрывать их надо было по-крупному. И всё равно не хватило.

Она замялась и на несколько секунд опустила голову.

– Потом отец устроился к Озёрову. Тот взял его личным лекарем. У отца образование хорошее, и граф ему это место обещал ещё раньше, до всех долгов.

На имени графа под красной тканью её платья вспыхнул свет. Ровный и тёплый, он шёл из-под самой груди, и сквозь ткань я видел его ясно, до последней прожилки. Артефакт, слитый с её сердцем, отозвался на потрясение и уже работал, восстанавливая то, что дрогнуло внутри.

Лиза на этот свет даже не взглянула. Она к нему давно привыкла и замечала его, наверное, не чаще, чем собственное дыхание.

– Я поищу, – пообещал я. – Банковские книги хранятся долго, а покупатели помнят, у кого что взяли. Если не найду сам, найму людей. Медальон вернётся, Лиза.

И накрыл её руки своими ладонями, обе разом.

Она снова покраснела, руки её под моими потеплели, и свет под платьем медленно померк.

– Я даже не знаю, как тебя благодарить.

– Одного поцелуя хватит, – ответил я. – Хотя нет. Не одного. Трёх.

Лиза рассмеялась и потянулась ко мне через стол. Про бумаги мы оба забыли.

 

***

Нефёдов прибыл в пятницу, к самому концу назначенного срока.

К тому времени Пушка уже не было в кабинете. Купели и в самом деле лечили его: после первого же часа в тёплой воде дыхание выровнялось, провалы между вдохами сделались короче, и я велел перенести его в санаторий – поближе к воде и к силе Истока, которая теперь шла по трубам гораздо менее разбавленной.

Лиза взяла его на себя целиком, никого не спросив. Каждый день она набирала ему маленькую ванну в тазу и укладывала так, чтобы вода доходила до половины бока и он не мог захлебнуться, сидела рядом отведённое время с часами в руке. Мало ли очнётся во сне, как говорила она, или уйдёт под воду, и никто не увидит. Пульс она считала ему по новым часам дважды за час и записывала в отдельную тетрадь, которую завела ради одной белки.

За это я был ей благодарен больше, чем мог сказать вслух, и не говорил.

Так что, когда Нефёдов вошёл, в кабинете нас было двое. Правда, второго коллекционер видеть не мог. Валерьян этим пользовался вовсю: из чистого любопытства он улёгся под самым потолком, заложив руки за голову и скрестив ноги, и разглядывал гостя сверху вниз с видом человека, которому досталось лучшее место в театре. Выглядело это до крайности комично, и мне пришлось усилием воли смотреть только на дверь.

Нефёдов вошёл в распахнутой шубе, с перстнями на обеих руках.

– А я думал, в этом доме не пьют, – сказал он вместо приветствия.

– Не пьют, – подтвердил я.

Я поднялся ему навстречу, и мы пожали руки по всем правилам этикета, и только потом я указал ему на стул. Шубу он сбросил на спинку кресла у двери, не оборачиваясь.

– Спирт у нас в ходу для иного рода дел. Для настоек, которые потом подают больным. И вот недавно одна такая склянка разбилась. Чувствуете аромат трав?

Нефёдов принюхался ещё раз, повернув голову к окну, и с уверенностью кивнул. Валерьян наверху наклонился к нему поближе и тоже потянул носом, передразнивая гостя, и я стиснул зубы.

Трав в кабинете никаких не было, и склянки тоже. Я просто поднял своим даром запах самого дома: дерево окружало нас со всех сторон, хотя обычному человеку этого не заметить, пока дерево молчит. Стоило попросить, и дом отозвался запахом свежей древесины и старой смолы – вот его-то коллекционер и принял за настойку на травах. Дед под потолком совершенно не стеснялся и даже посмеивался.

– Хорошо у вас, барон. Держите, – Нефёдов положил на стол свёрток бумаги. – Пустяк, засахаренный имбирь из Пензы. Дороги, доложу вам, отвратительные: от самой Пензы трясло так, что я боялся за свой лот больше, чем за собственную печень.

– Стало быть, лот ваш?

– Мой, – он расплылся в улыбке, и перстни его блеснули. – И не спрашивайте, барон, что это, не скажу и под пыткой. Скажу одно: за ним охотились трое, и двое из них были моложе меня и богаче. А взял его я. Так что за комиссия у вас ко мне?

– Про больных в санатории мы с вами обмолвились в прошлый раз. Вы рекомендуете, я лечу, и сделка выходит честная, в процентах.

– О да. Сделка мне нравится, – он щёлкнул крышкой табакерки, но не открыл её. – Причём получаю я не одни деньги. Все, кому я рекомендую ваше место, потом сыплют мне благодарностями. Некоторые даже артефакты дарили, вы представляете? Один презентовал мне кольцо, отводящее сглаз, и оно даже работало.

– Скоро вам понадобится отдельный дом под артефакты.

– Это вы верно говорите, – он снова коснулся табакерки. – Пока что у меня всего один тайник. Но не дело это. Не дело для аристократа моего уровня.

Он поднял подбородок, и я сдержался, чтобы не рассмеяться. Валерьян под потолком сдерживаться не стал и хохотал, откинув голову.

– От моего нового предложения вы можете сделаться ещё богаче, Николай Семёнович.

– Слушаю внимательно.

Настроение у него было приподнятое после удачного аукциона.

– Есть у меня одна теория – о лечении тех, кому уже не помочь, – сказал я. – Тех, кто лежит годами, и только магия держит их тело, гонит кровь по жилам и не даёт человеку уйти в мир иной. Родня платит за это состояния, а больной так и лежит, и ни один лекарь не скажет им, доживёт ли он до весны. Я хочу проверить теорию лечения таких случаев. И сразу говорю: пока это только теория.

Нефёдов задумался, и пальцы его замерли на табакерке.

– А ведь вы о больших деньгах говорите, барон, – проговорил он медленно. – Такие дома платят магам-поддержателям по тысяче в месяц. Годами. Если сведу я вас с кем-то из них, они мне по гроб жизни будут обязаны. И вам тоже.

О себе он сказал заметно возвышеннее, чем обо мне, и я пропустил это мимо ушей. Сделка была мне нужна, и я мог позволить ему быть первым.

– Сможете отыскать такого больного? – спросил я, увидев, что он заинтересовался. – Который вроде и мёртв, а вроде и нет. И потребуется привезти его сюда, на мои земли. Это главное условие, без него ничего не выйдет.

– Перевозить таких людей опасно. Даже я это знаю. Дорога длинная, неровная, и маг при них должен ехать неотлучно, иначе больные угасают на первой же станции. А ещё и зима, что увеличивает время и сложность пути в разы. Я бы и сам нынче сидел дома, но что это за жизнь?

– Шанс того стоит.

– А если теория ваша не подтвердится?

– Тогда семья получит своего больного обратно в том же виде, в каком она его отдала, и с моей стороны никакого долга не будет. Плачу за дорогу и за мага в оба конца. Рискую я один.

– Вот это разговор, – Нефёдов впервые открыл табакерку, взял щепоть, а затем закрыл, так ничего и не сделав. – Знаете, барон, отчего я с вами дела веду? Все прочие в губернии сперва считают, что возьмут, а вы сперва считаете, что отдадите.

Я чуть улыбнулся.

– Стало быть, всё или ничего, – Нефёдов побарабанил пальцами по крышке. – Есть у меня на примете один дом. Князь.

Свистнуть я себе не позволил и только положил ладони на стол. Это был совсем другой уровень.

– Имён я не называю, – предупредил Нефёдов, глядя мне в глаза. – Ни вам, ни кому другому, покуда он сам не даст согласия. Люди такого рода за одно упоминание своих бед в чужом доме отбирают у болтуна всё, вплоть до фамилии. Отправлю ему предложение от вас.

– Не от меня. От санатория, – поправил я.

– Это вы хорошо уточнили, – отозвался коллекционер, и в голосе его прозвучало одобрение. – Слух о вашем лечебном месте идёт впереди вас, барон. Сперва люди узнают о санатории и только потом задаются вопросом, кто за ним стоит. Свяжусь с этим человеком сам, но, как понимаете, разговор не телефонный. И не письменный.

– Понимаю.

– Придётся к нему ехать. Это не близко, барон, и дорога займёт семь дней в одну сторону, если не будет метели.

– Значит, выезжать надо как можно скорее. Пока погода не испортилась.

– Экипаж мой, дорожные расходы пополам, а комиссия моя остаётся при мне целиком. Двенадцать процентов, как условились.

– Хорошо, – подтвердил я. – И вместе поедем, Николай Семёнович.

Нефёдов кивнул и убрал табакерку в карман. Возражать он не стал, и я счёл это хорошим знаком.

В дверь постучали коротко и часто, без всякого этикета.

– Всеволод Сергеевич! – в проём заглянул Вениамин, не дожидаясь разрешения войти. – Вы срочно нужны в санатории. Ермолаеву хуже стало. Отчего, сами не понимаем.

Я резко поднялся из-за стола и бросил Нефёдову через плечо, что Степан подаст ему чай, а разговор мы закончим через час.

В голове у меня в эту минуту сидела одна только мысль: искра у сердца Ермолаева проснулась. Иначе быть не могло.