Рай

Кто движет все, Тот наполняет славой

Весь мир; но мир во блеск Его одет

Где более, где меньше величаво.

На небе — там, где наибольший свет, —

Я был и видел то, о чем поведать,

В наш свет сойдя, ни слов, ни силы нет.

Зане наш ум, едва успев изведать

Предел всех дум, теряется так в нем,

Что ничего не в силах память ведать.

Но все, что мог я в царстве том святом

Собрать сокровищ в памяти, предметом

Да будет в песнопении моем.

О Аполлон! В труде последнем этом

Дозволь сосудом мне той силы быть,

Что лавры в дар приносит нам, поэтам.

Доныне на одну лишь смел всходить

Вершину я Парнаса; средь арены

Здесь должен уж на обе я вступить.

Наполни ж грудь мне; жар вдохни мне в вены,

С которым сам ты некогда извлек

У Марсия из их вместилищ члены.

Дай силы мне, божественный, чтоб мог

Явить хоть тень того, что в миг мне оный

Отбросил в память светлый тот чертог.

И узришь ты, как я под твой зеленый,

Тобой любимый лавр приду, и ты

Почтишь меня его листов короной.

Так редко, отче, с лавра рвут листы,

Чтоб цезаря венчать или поэта

(О стыд, о грех житейской суеты!),

Что радостью ты, бог Дельфийский света,

Исполнишься, коль за пенейский дар

Хоть кто-нибудь прославит древо это.

За малой искрой следует пожар:

Так Цирра в голос лучший вслед за нами,

Быть может, ниспошлет священный, жар.

Исходит к смертным разными вратами

Светильник дня; но только там, слиты

Четыре круга где с тремя крестами.

Средь лучших звезд, полн славы, в высоты

Восходит он, кладя полней и шире

На воск земной свой оттиск красоты.

И был почти уж вечер в здешнем мире

И утро там, и стало все бело

В полсфере той, а в сей — черно в эфире,

Когда, налево вознося чело,

Вперила в солнце Беатриче око:

Орлице ввек так не взглянуть светло,

И как второй исходит луч высоко

От первого, и мчится к высотам,

Как странник, в дом спешащий издалека,

Так взором тем, переданным очам

Души моей, дана мне вдруг свобода

На солнце зреть, как лишь возможно там:

Там многое возможно, в чем природа

Здесь отказала: ибо те края

Бог создал в собственность людского рода.

То был лишь миг, но все ж заметил я,

Как все кругом пылало; так, расплавлен

Металл в горну, исходит из огня.

Вдруг, мнилось мне, был день ко дню прибавлен:

Как будто Тем, Кто может все, вдруг был

Другого солнца в небе шар поставлен.

И, взор вперя в колеса вечных сил

Передо мной стояла Беатриче,

А я, вне мира, взор в нее вперил.

Я чуял то ж, узрев ее в величье,

Что Главк в тот миг, как, трав вкусивши снедь,

Как бог морской, он стал волны добычей.

Сверхчеловечность как уразуметь

Из наших слов? Пойми ж в примере этом

То́ всяк, кому даст Благость небо зреть.

Я был ли дух, иль тело, мчась к планетам,

То знаешь Ты, Правитель сфер святой,

Любовь, вознесшая меня к ним светом.

Когда же глянул я на вечный строй

К тебе стремящихся кругов всемирных

С гармонией, направленной тобой,

Увидел вдруг я ширь пространств эфирных

Во пламени: ни дождь, ни рек волна

Не создают таких озер обширных.

Великий свет и звуков новизна

Зажгли во мне желанье знать, какая

Причина этих звуков быть должна.

И Та, Кто зрит меня, как сам себя я,

Чтоб успокоить мой смущенный дух, —

Речь повела, вопрос предупреждая,

И начала: «Смущен твой взор и слух

От лживых дум! Затем-то и не зришь ты

Того, что б мог, будь ты к тем думам глух.

Не на земле уж ты теперь, как мнишь ты;

Но молния, исшед из стран родных,

Не так быстра, как быстро вверх паришь ты».

Лишь первого сомненья глас затих

От слов немногих, сказанных с улыбкой,

Как вновь я был сомненьем схвачен вмиг;

И я: «Прогнал я главный мрак ошибки;

Но все ж мне дивно, как я здесь пройду

Сквозь легких тел, как некий призрак зыбкий?»

И вот, вздохнув, как будто мне к стыду,

Она в меня с тем видом взор вперяет,

Как мать глядит на детище в бреду,

И говорит: «Всю тварь соединяет

Взаимный строй; таков строй дивный тот,

Что он весь мир Творцу уподобляет.

В том строе зрит созданий высших род

След вечной Силы: в ней, как в идеале.

Тот общий строй в созданиях живет.

И в этот строй наклонны уж вначале

Все существа; но ставит разный рок

Тех ближе к их началу, этих — дале.

Всех к пристаням различным мчит поток

В великом море бытия; дарует

Он всем инстинкт, который бы их влек.

Там он огонь к луне стремит; волнует,

Как двигатель, в сердцах у смертных кровь;

Там землю в шар сжимает и связует.

И не на тех одних, в ком нет следов

Разумности, лук этот мечет стрелы,

Но и на тех, в ком разум и любовь.

Так промысл Божий, мир, устроив целый,

Дал также в небе свету колыбель,

Где высший круг свершает путь свой смелый.

И в этот край, родимый нам, отсель

Та тетива нас мчит порывом духа,

Которая все мечет прямо в цель.

Но в форму иногда неполно, сухо

Отлита мысль художника, зане

Материя противится ей глухо.

Тогда-то тварь, стремленье к вышине

Покинув (выбора имея волю),

Спешит уже бежать не к той стране

(Так падает, стремясь к земному полю,

Огонь из туч), отходит же, избрав

Путь ложных благ, чтоб пасть к земле в неволю.

Дивись настолько ж (коль мой вывод прав)

Подъему своему, как токам водным,

С высоких гор бегущим вниз стремглав.

Такое ж диво было б, коль свободным

Став от препон, ты б медлил до сих пор,

Как если бы огонь с землей стал сродным».

И в небо вновь она вперила взор.

О вы, за мной пустившиеся в ломкой,

Простой ладье, внимательно следя

За кораблем, где мчусь я с песнью громкой,

Вернитесь вспять и, на берег взойдя,

Не устремляйтесь в океан, в котором,

Отстав от нас, утратите вождя!

Никто не плыл, где мчусь я в беге скором;

Мне вождь Минерва, кормчий — Аполлон,

И девять Муз Медведиц кажут взорам.

Но вы, немногие, что от пелен

К небесному всегда тянулись хлебу

(Насытив, голод снова будит он),

В морскую ширь, почуяв в том потребу,

Вы можете пустить свой челн, держась

Моей бразды средь волн, ведущих к небу.

Не так дивил, в Колхиду устремись,

Бойцов своих Язон, представ однажды

Им пахарем, как удивлю я вас.

Почти так быстро, как из вас зрит каждый

Вращенье сфер, нас в мир, приявший вид

Создателя, стремил дух вечной жажды.

На Донну я глядел, она — в зенит,

И с быстротой такой же, как до меты

Стрела домчится, чуть с замка слетит,

Достиг я стран, где чудные предметы

Влекли мой взор. И Та, чей ум везде

Всем помыслам моим дает ответы,

Вся в радости и в дивной красоте:

«Пролей, — рекла, — пролей Творцу хваленье!

Смотри: вознес Он к первой нас звезде».

Казалось, облак нас покрыл в мгновенье,

Густой и плотный, ливший свет вокруг,

Как бриллиант на солнце, в отраженье.

И внутрь себя бессмертный тот жемчуг

Так принял нас, как, пребывая целой,

Вода приемлет луч, упавший вдруг.

Коль я был плоть (и чей здесь разум смелый

Поймет, как можно два пространства слить

Так, чтоб из двух одно слиялось тело?),

В нас диво то должно бы жар вселить

Скорей постичь той тайны смысл искомый,

Как мог с Собой нас Бог соединить.

Там узрим то, с чем верой здесь знакомы,

Без доводов, как с истиной простой,

Принявшей вид первичной аксиомы.

Я отвечал: «Мадонна, пред тобой

Того, Кем так взнесен я благодатно,

Как лишь могу, благодарю душой.

Но на луне что значат эти пятна?

На них взирая многие века,

Про Каина толкует люд превратно».

И, усмехнувшись мне в ответ слегка,

Она: «Коль там ум смертных в мраке бродит,

Где чувств ключи не отопрут замка,

То почему стрела сомненья входит

Здесь в грудь твою? Рассудок, данный вам,

Ты видишь, крыл вслед чувствам не находит.

Но как о том, скажи, ты мыслишь сам?»

И я: «Те пятна приписать бы можно

Сгущенным и разреженным телам».

И та: «Сейчас увидишь, как ничтожна

Такая мысль, когда твой ум отверзт

Внимать тому, что я скажу неложно.

Вам круг восьмой являет много звезд,

В количестве и качестве которых

Различный вид их можно зреть окрест.

Будь сила в том, как густ и редок хор их,

Полны б все были или равных сил,

Иль более и менее лишь скорых.

Различье ж в силах звездных породил

Принцип формальный; кроме ж той единой,

Другие ты причины сокрушил.

Когда б — как мыслишь — пятен тех причиной

Была прозрачность, на планете сей

Являлась бы долина за долиной

Без вещества, иль, как в телах людей,

Где тук иль плоть слоями, вся планета

Была б из тонких и густых частей.

Будь первое, то видно б было это

При солнечном затменье: сквозь потерь

Материи мы зрели б проблеск света.

Но этого, однако, нет. Теперь

Второй разрушу довод твой: тогда я

Твой силлогизм расстрою весь, поверь.

Положим, что та тонкость не сквозная;

Тогда должна быть грань, где наконец

Не пропускает света часть густая,

Где должен луч свой отразить венец,

Как красок блеск от плоскости зеркальной,

За коей скрыт от наших глаз свинец.

Ты скажешь мне: тут луч первоначальный

Тусклее стал, чем на местах вокруг,

Быв отражен назад в стране той дальной.

Но довод свой ты сам разрушишь вдруг,

Коль сделаешь сей опыт: это главный

Источник ваш, начало всех наук.

Три зеркала возьми и стань на равной

Дистанции к двум первым, а вдали

Меж ними третье помести исправно.

И, взор вперя в них, за спиной вели

Зажечь свечу, чтоб трем светила верно

И чтоб лучи к тебе от них пришли.

Хоть образ твой от дальнего, наверно,

Придет слабей, но все ж заметишь ты,

Что все они светятся равномерно.

Теперь — как при влиянье теплоты

От мест, покровом снежным защищенных,

И прежний цвет и холод отняты,

И в помыслах, так точно измененных,

Твоих хочу разлить я свет живой,

Сияющий для глаз твоих смущенных.

В том небе, где божественный покой,

В движеньи круг, чья сила в нем хранимым

Субстанциям дарует жизнь собой.

Круг близ него, полн звезд в их хоре зримом,

Ту жизнь дробит по прочим существам,

Отличным от него, но им творимым.

Круги затем по разным степеням,

Различье сил, что из кругов исходят,

Приспособляют к целям и делам.

Сии-то мира органы так сходят,

Как видишь, со ступени на ступень,

Что сверху вниз небесное низводят.

Заметь же здесь, как я чрез эту сень

Все восхожу до истин вожделенных,

Чтоб ты один все ясно зрел, как день.

Движения и силы сфер священных,

Как молота искусство в кузнеце,

Находят жизнь в правителях блаженных.

И небо в звездном пламенном венце

Из бездн Ума, Чьей силою кружится,

Приемлет вид свой и печать в лице.

И как душа, что в бренных вас таится

По разным членам, применяясь к их

Различным отправленьям, в вас дробится,

Так Разум высший благость сил святых

В мильонах звезд являет раздробленной,

Вращаясь Сам в единстве лиц Своих.

Различьем сил различно сопряженный

С бесценным телом, что Он сам живит.

Он связан с ним, как жизнь в вас плоти бренной.

Из радостной природы, в мир излит,

Дух смешанный сияет в теле этом,

Как радостью зеница глаз блестит.

Мильоны звезд и различает светом

Сей дух, а не состава плотность их;

Лишь сей принцип формальный шлет планетам

Их блеск иль темь, по воле сил святых».

Так логикой своею то светило,

Что некогда мне сердце страстью жгло,

Прекрасный лик мне истины открыло.

И я, чтоб высказать, как я светло

Все зрю теперь, к ней, сколько подобало,

Чтоб дать ответ, уже подъял чело,

Как вдруг мой взор так сильно приковало

Одно видение, что память не могла

Мне подсказать ответа, как желала.

И как на гладкой плоскости стекла

Или в воде прозрачной, без волненья,

Где дна глубокая не скрыла мгла,

От наших лиц мы видим отраженья

Столь слабые, что белых перлов нить

На белом лбу заметнее для зренья:

Так много лиц, готовых говорить.

Узрев, я впал в обман, тому противный,

В каком Нарцисс источник стал любить.

И я, когда заметил вид их дивный,

Мной принятый за отраженье лиц,

Чтоб их самих видать, назад порывно

Взглянул, но, не увидя, взор зениц

Опять вперил в Мадонну, мне с улыбкой

Из глаз святых метнувшей блеск зарниц.

«О, не дивись, что детскою ошибкой

Мою улыбку вызвал ты, — рекла. —

Все к истине идешь стопой ты зыбкой,

Все в пустоту стремишься, как сперва!

Здесь ссылка тем, кто не соблюл обета,

И, что ты зришь, то, верь мне, существа.

Начни ж к ним речь и с верой жди ответа:

Свет — истинный источник их утех,

Порукой правды слов их служит это».

И тени, что беседы больше всех

Ждала, сказал такими я словами,

Как тот, кого торопит мыслей спех:

«О дух блаженный, ты, что под лучами

Сей вечной жизни сладость ту испил,

Что не поймем мы, коль не вкусим сами!

Мне б было в радость, если б мне открыл

И имя ты, и все о доле вашей».

Смеясь очами, дух заговорил:

«Не запираем врат любви мы нашей

Желаньям чистым, как и Тот, Кто нам

Любовь Свою льет всюду полной чашей.

Сестрой-монахиней была я там,

И коль сберег ты память в полной мере,

Мой просветлевший лик твоим очам

Напомнит про Пиккарду. Здесь, по вере,

Причтенная к блаженным сонмам сим,

Блаженствую я в самой тихой сфере.

Мы все, горя желанием одним —

Святому Духу подчинить всю волю, —

Счастливы тем, чем созданы мы Им.

И этот круг, столь низкий, нам на долю

Был дан за то, что мы обет черниц

Не соблюли, отдав себя в неволю».

И я: «Черты всех ваших дивных лиц

Божественным огнем блестят в святыне,

Преобразя в небесных вас жилиц.

Вот почему я не узнал вас ныне;

Но мне теперь открылась ты, и мне

Припомнить лик твой — не трудней латыни.

Но объясни: ликуя в сей стране,

Хотите ль высшего достигнуть вы предела —

Все видеть, быть любимыми вполне?»

Среди подруг, смеясь, она смотрела

И с радостью такой дала ответ,

Как бы любовью первою горела:

«В нас волю, брат, любви смиряет свет;

Того лишь жаждем, им руководимы,

Что нам дано: другой в нас воли нет.

Желай достичь мы высшей диадимы,

Желанье в нас пришло б чрез это в спор,

С судом Того, чьим оком здесь мы зримы.

Кругам же сим, как видишь, чужд раздор,

И в них любовь должна быть в совершенстве

Коль в глубь любви проник твой ясный взор.

Лишь в том и сущность бытия в блаженстве,

Чтоб всяк желал того, что хочет Бог,

И воли всех слились бы с Ним в равенстве.

Итак, коль мы с порога на порог

Восходим здесь, то для сего восхода

Свою в нас волю Царь сих царств возжег.

В Его-то воле мир наш и свобода;

То — океан, куда стремятся все,

Кто создан Им, все, что творит природа».

Тут понял я, что рай в своей красе

Повсюду в небе, хоть Податель света

Дары свои в той больше полосе,

В той меньше льет. Но, как меж блюд банкета,

Одним насытясь, мы другого ждем,

За то благодарим и просим это,

Так я в словах и на лице своем

Ей выразил желанье знать: какую

Там ткань она не доткала челном?

«Та, что в рай взнеслась за жизнь святую, —

Она мне, — нас превыше — Клара-мать, —

Там повелела ризу нам простую

Носить, чтобы до гроба пребывать

С тем Женихом, Кто слышит все обеты,

На них же есть любви Его печать.

Ей следуя, от мира в детски леты

Бежала я и, в ризу облачась,

Клялась блюсти и крест, на мне надетый.

Но люди, к злу, а не к добру стремясь,

Похитили меня из тихой кельи,

И — что за жизнь, о Боже, началась!

И та — вся блеск, — стоящая в веселье

Здесь, справа, свет такой вокруг лия,

Какой возможен в нашем новоселье,

Все на себе изведала, что я:

У сей сестры покрова тень святого

С чела была снята, как у меня.

Но, против воли в мир явившись снова

И силою наруша свой обет,

Все ж с сердца не сняла она покрова.

Великой то Констанцы чудный свет,

Кем от второй, от швабской, непогоды

Был третий вихрь, последний, вызван вслед».

Так молвив и запев, как гимн свободы,

«Ave Maria», скрылась от очей,

Как тяжкий груз, что погрузился в воды.

Мой взор — настолько вглубь следя за ней,

Насколько мог, — как скоро след тот скрылся,

Вернулся к благу всей души моей

И к Беатриче снова обратился.

Но молнией она в мой слабый взор

Сверкнула так, что вмиг он ослепился.

Вот почему вопрос мой был не скор.

Как меж двух блюд поставленный — покуда

Они равно влекут его, — скорей

От голода умрет, чем вкусит блюда;

Как агнец бы застыл среди полей

Меж двух волков, к обоим ужас чуя;

Как пес бы меж двух серн стоял смирней,

Так я молчал; себя в том не виню я —

Сомненьями двумя смущен, к сему

Быв вынужден, но также не хвалю я.

Да, я молчал, хотя все то, к чему

Стремился я, в моем читалось взоре

Ясней, чем речь могла б помочь тому.

Как Даниил, в Навуходоносоре

Смиривший гнев, когда он стал угрюм,

Так в мысль мою проникла Донна вскоре

И начала: «Я вижу, как твой ум

Влекут две мысли разных, не позволя

Тебе в словах излить всю тяжесть дум.

„Когда во мне, ты мнишь, благая воля

Жива, то как за то, что принужден

Другими я, заслуг мне меньше доля?“

Но сверх того в сомненье ты введен

Тем мнением, что души за могилой

Вернутся к звездам, как учил Платон.

Вот эти-то вопросы с равной силой

Гнетут твой ум; начнем же разбирать

Мы тот, в ком желчи более постылой.

Ни ангелов ближайших к Богу рать,

Ни Моисей, Давид, ни Иоанны

(Возьми любого), ниже Дева-мать —

Их всех места не более избранны

На небе, чем тех душ, что здесь вокруг,

И ни длинней, ни кратче век, им данный;

Но все творят прекрасным первый круг

И разнствуют лишь тем, что в разной мере

Нисходит к ним в сей жизни Вечный Дух.

И здесь они не потому, что сфере

Лишь сродны сей, но в знаменье тому,

Что в небо меньше вознеслись по вере.

Такая речь понятнее уму

Людей: лишь то, что в чувства ваши вни́дет,

Вверяете вы смыслу своему.

Вот почему Писание — да сни́дет

К понятьям вашим, ноги и персты

Дает Творцу, хоть смысл иной в том видит.

Дает и церковь смертные черты

Вам, Гавриил, и Михаил, и третий —

Ты, кем Товит спасен от слепоты.

Что ж о душах сказал Тимей — в предмете

Несходно с тем, что видишь здесь везде,

Затем что сам он верил в мысли эти.

Дух, он сказал, опять к своей звезде

Воротится, быв от нее отвеян

В тот миг, как принял вид свой на земле.

Но, может быть, тут смысл, не тот посеян,

В какой его ткань речи облекла,

И он тогда не должен быть осмеян.

Коль смысл здесь тот, что слава и хула

Влияний звезд вернутся к ним обратно,

То бьет как будто в цель его стрела.

Но это миру было непонятно,

И весь почти он почитать богов

В Юпитерах и Марсах стал превратно.

Второго смысл сомненья не таков:

В нем яд слабей; здесь ложное сужденье

Увлечь тебя не может в стан врагов.

Что чтим мы правдой — в этом заблужденье

Видать, — так смертным сродно, что скорей

Знак веры здесь, чем ереси прельщенье.

Но как доступна разуму людей

Здесь истина, то я — как твой желает

Рассудок, — смысл открою тайны сей.

Коль гнет лишь там есть, где не помогает

Гнетомый угнетателю, то сим

Хор этих душ себя не оправдает.

Кто сам не сдастся, тот непобедим;

Он все пойдет вперед своей дорогой:

Так вверх порыв огня неудержим.

Где ж воля гнется — мало ли, иль много, —

Там по пятам и сила. Так душой

Могли б и те вернуться в лоно Бога.

Будь воля в них столь твердою, с какой

Лаврентий на решетку лег иль предок

Твой Муций рад был жертвовать рукой

Своей, она б могла их напоследок,

Как гнет исчез, вернуть на прежний путь;

Но воли дух столь твердый слишком редок.

Так силой слов, коль ты постиг их суть

Как следует, разбито то сомненье,

Что уж не раз тебе томило грудь.

Но вот встает другое затрудненье

В глазах твоих, и здесь, ты сам собой

Не вышел бы, не пав в изнеможенье.

Я истину внушала в разум твой,

Сказав, что ложь чужда для духов света,

Зане они ввек с Истиной святой.

Но, по словам Пиккарды, во все лета

Констанце дорог был покров главы;

Откуда ж в нас противоречие это?

Как часто, брат, случается, что вы,

В часы, как выгод вам грозит потеря,

Бываете в поступках неправы!

Так Алкмеон, мольбам отца поверя,

Решился мать родную умертвить,

Из жалости безжалостней став зверя.

На это я хочу твой ум вперить:

Здесь воля с силой так слилась греховно,

Что тут греха нельзя уж извинить.

Не склонен к злу дух воли безусловной,

Склоняется тогда он лишь, коль мнит

Поправить вред уступкой полюбовной.

Итак, Пиккарда выше говорит

О безусловной, я ж — об этой воле,

И это нас обеих примирит».

Святой поток, исшедший при престоле

Всей Истины, лил волны так, что вновь

Внес мир в мой дух, взволнованный дотоле.

«О дивная! О чистая любовь

Любви первичной, — рек я, — слов потока

Твоих струей ты дух живишь мне вновь;

Но чувствую не так еще глубоко,

Чтоб мог за дар твой принести свой дар,

Да наградит же Он тебя широко.

Наш ум, я вижу, утолит свой жар,

Лишь просветясь той истиной от Бога,

Вне коей все — так призрачно, как пар.

Ее ж достигнув, в ней, как зверь средь лога,

Почиет; может он стать близок к ней,

А если нет — к чему вся дум тревога?

Сомнения, как отпрыск близ корней,

Вкруг истины растут, а вверх направлен,

С собой нас мчит природы клич быстрей.

Сим вызванный, от робости избавлен,

Прошу смиренно, Донна, дать ответ

На мой вопрос, которым ум подавлен:

Я знать хочу, возможно ль или нет

Другим, не легким на весах, деяньем

Вознаградить нарушенный обет?»

Тут на меня с таким любви сверканьем

Божественный она вперила взгляд,

Что, взор склоня, весь ослеплен сияньем,

Почти без чувств я лик отвел назад.

«О! Если здесь я пламенней пылаю,

Чем на земле, и страстью так горю,

Что силу глаз твоих я побеждаю,

То не дивись и ведай: глубже зрю

Я Благо то, к Нему же быстротечно,

Чем выше мчусь, свободней тем парю.

И вижу я, как блещет бесконечно

В уме Твоем, как отблеск, вечный свет,

Его ж, узрев, уж не разлюбишь вечно.

И чем бы вы ни увлекались вслед

В любви своей, а всем того сиянья

Лежит для вас непостижимый след.

Ты хочешь знать: чрез новые деянья

Возможно ли, чтоб снова ожила

Заслуга несдержавших обещанья?»

Так эту песнь Мадонна начала,

И речь ее, как речь, что нераздельной

Течет струей, так дале потекла:

«Главнейший дар, что дал вам в беспредельной

Щедроте Бог, угоднейший Ему,

Как дар с Его любовью сопредельный, —

Есть дар свободной воли; потому

И был он дан разумным всем твореньям,

И только им, и боле никому.

Отсель пойми, как высоко значеньем

Стоит обет (коль он таков, что Бог

Приемлет то, что ты даешь с смиреньем).

Чтоб в договор с Творцом войти ты мог,

Ты клад, которого сам знаешь цену,

Несешь Ему как жертву, как залог.

Что ж можешь дать ты жертве той взамену?

Тем возмещать, что отдано, — не то ль,

Что краденым творить благую мену?

Речей моих теперь вкусил ты соль;

Но чтоб понять все, что вещает (точно

Вразрез со мной) вам церковь здесь, — изволь

Не покидать стола, покуда прочно

Усвоится тяжелая та снедь,

Что принята тобою в час урочный.

Прими ж в свой ум, чтоб в нем запечатлеть

То, что скажу: зане не в том ученье,

Чтоб лишь внимать, но в том, чтоб разуметь.

Слагается то жертвоприношенье

Из двух условий: первое есть то,

В чем дан обет, второе — соглашенье.

Последнее с вас может быть снято

Лишь исполненьем, и его касалось

Все то, что мною выше развито.

Затем-то в долг евреям и вменялось

Свершить обет; но (как гласит Завет)

Менять предмет обета допускалось.

Другое ж — то, в чем состоит обет —

Не таково, чтоб в грех чрез то вошел ты,

Коль изменишь в обете свой предмет.

Но не меняй, хотя бы сам нашел ты

Себе удобней, ношу плеч, пока

Не отопрет и белый ключ, и желтый.

И верь, не будет мена та легка,

Коль не включится, как в шести четыре,

В обете новом тот, что дан сперва.

Итак, когда твои легки так гири,

Что даже чаш в весах им не склонить,

Ничем обета не заменишь в мире.

Оставьте ж, люди, клятвами шутить;

Храните верность и не будьте слепы,

Как Иеффай, дерзнувший дочь убить.

Он, объявя: я дал обет нелепый,

Правее б был, чем долг сверша такой,

Как был неправ и греков вождь свирепый,

Лик Ифигении смутив тоской

И в слезы всех повергнув, — глупых, умных, —

Кто б ни узнал о страшной жертве той.

Так бойтесь, христиане, клятв безумных;

Хотите ль вы водой греха смыть цвет?

Иль быть, как пух, игрушкой ветров шумных?

Был Ветхий вам и Новый дан Завет;

Вас пастырь церкви всех пасет в покое:

Сего довольно, чтоб спастись от бед.

Коль злых страстей кричит вам глас иное —

Имейте смысл людей, а не овцы,

Чтоб жид средь вас не осмеял вас вдвое.

Не подражайте агнцам, что сосцы

Их матери забыли и, резвяся,

Вдали от ней играют, как глупцы».

Так речь ко мне, как здесь пишу, лилася

Из уст ее, и, вся в восторге, в миг

Мадонна в мир, где жизнь полней, взвилася.

Молчанье уст и светлый Донны лик

Вселили мир в алкающий мой разум,

Где новый ряд вопросов уж возник.

И как стрела доходит к цели разом,

Пока еще трепещет тетива,

Так мы слились с вторым небес алмазом.

И просиял так лик ее, едва

Мы вознеслись, что блеск планеты зыбкой

Стал лучезарней, чем он был сперва.

Коль и звезда менялась так улыбкой,

То что же я, которого чело

Изменчиво уж по природе гибкой?

И как в садке прозрачном, как стекло,

К попавшим крошкам, их считая пищей,

Подходит рыб несметное число,

Так тысячи сияний в том жилище

К нам подошли; был в каждом слышен глас;

«Вот тот, кто жар любви зажег в нас чище!»

И в каждом блеске, достигавшем нас,

Я душу зрел, и в ней восторг являло

Блистанье молний, ослеплявших глаз.

Представь, читатель, если б слов начало

Я здесь прервал, какое бы твоим

Здесь любознаньем горе обуяло!

Отсель пойми, желанием каким

Я весь пылал услышать тех глаголы,

Что здесь очам представились моим.

«О благодатный, ты, кому престолы

Триумфа вечного дал видеть Тот,

Кто не решил еще твой бой тяжелый!

Свет, им же блещет весь небесный свод,

Горит и в нас, и потому откроем,

Коль хочешь знать, кто мы и весь наш род». —

Так мне вещал один пред Божьим строем.

И Беатриче: «Говори смелей,

О, говори, и верь им, как героям».

«Я вижу, в светозарности своей

Витаешь ты, и свет тот вылетает

С улыбкой каждой из твоих очей;

Кто ж ты — не знаю, и зачем витает

Твой дух в звезде, которую наш взор

За блеском солнца тускло примечает». —

К вещавшему мне свету так простер

Я речь мою, и свет, при слове этом,

Стал пламенней, чем был до этих пор.

И словно солнце, что чрезмерным светом

Свой кроет лик в тот час, когда покров

Густых туманов жар рассеет летом,

Так в радости чрезмерной скрылся вновь

В лучах своих тот дух животворящий,

И, скрытый в них, вещал мне с облаков,

Как воспоется в песне предстоящей.

«Как против звезд царь Константин направил

Полет орла, парившего им вслед

За Тем, Кто так Лавинию прославил,

В конце Европы сотни, сотни лет

Витал птенец Господень у границы,

Отколь слетел он с гор впервые в свет.

Под сенью крыл священной этой птицы

Из длани в длань идущий царский сан

От Августа достиг моей десницы.

Я цезарь был, и я — Юстиниан;

Любовью первой двинут, уничтожил

В законах я излишек и туман.

Но, прежде чем до сей работы дожил,

Уверовал в едину во Христе

Я Ипостась, и дух свой не тревожил.

Но Агапит, стоявший в высоте

Всех пастырей, святою силой речи

Свет истины явил мне в чистоте.

Днесь познаю, что был не человечий

Тот глас ко мне, как познаешь, что мрак,

Что свет, и ты меж двух противоречий.

Лишь с церковью я в ряд направил шаг,

Как Бог внушил Своей мне благодатью

Великий труд в охрану общих благ.

Мой Велизарий стал вождем над ратью,

Храним Небес десницей, — в знак тому,

Чтоб я, почив, предался предприятью.

Вот первому вопросу твоему

Ответ; но знай: предмет его так важен,

Что нечто нужно приобщить к нему,

Да ведаешь, как был обезображен

Знак пресвятой орла как в стане тех,

Кем попран он, так тех, кем он уважен.

Смотри, какою доблестью для всех

Он стал священ! И я начну с минуты,

Как пал Палант, чтоб дать ему успех.

Ты знаешь, в Альбе триста лет без смуты

Гнездился он, пока не вызвал гнев

Трех против трех из-за него бой лютый.

Ты знаешь, что свершил он после дев

Сабинских до Лукреции, с своими

Семью царями всех преодолев.

Ты знаешь, что свершил он в бой носимый

На Бренна, Пирра, и на страх и срам

Другим царям и всем союзным с ними,

Чрез то Торкват и Квинций (по власам

Так прозванный) и Фабьев, Децьев роды

Стяжали то, что вводит в славы храм.

Он в прах поверг арабов спесь в те годы,

Как Аннибалом переход свершен

Чрез Альпы, там, где, По, берешь ты воды.

Под ним триумф стяжали Сципион

И вождь Помпеи; но для холма, при коем

Родился ты, явился горек он.

К исходу ж дней, как Бог судил покоем

Украсить Мир, — он снова пущен в ход,

По воле Рима, Цезарем-героем.

И что от Вара и до Рейнских вод

Свершил орел, то зрели Изер с Сеной,

И Эр, и край, где Рона волны льет.

Но, Рубикон прешедши за Равенной,

В какую воспарил затем он даль,

Не передаст язык тот дерзновенный.

В Испанию он внес оружья сталь,

Потом в Диррахий, битвой при Фарсале

Повергнул весь горячий Нил в печаль.

Он зрел Скамандр, отколь слетел вначале,

Антандр и холм, где Гектора спит труп,

И, Птоломея сокруша, он дале,

Как гром, на Юбу грянул, яр и груб,

И к вам летит на запад отдаленный,

Заслышав звук вдали Помпейских труб.

Что ж он свершил, вторым бойцом взнесенный,

О том в аду Брут лает, аки пес,

И сетует Перуджия с Моденой,

И Клеопатра льет потоки слез,

Скорбя о том, что ей, бежавшей в сраме,

Злой аспид смерть безвременно принес.

До Чермных волн с ним внес войны он пламя;

С ним на земле так утвердил он мир,

Что заперся надолго Янус в храме.

Но что орел, мной чтимый как кумир,

Свершил как в сих, так после сих столетий

В стране живых, весь покоривши мир,

Для ясных глаз все это блекнет в цвете

В сравненьи с тем, что он тогда свершил,

Как взял его в десницу цезарь третий.

Орлу сам Бог, внушивший мне сей пыл,

В руках того, кто мной сейчас указан,

Дал честь отмстить главе всех адских сил.

Здесь дивное я возвестить обязан:

Он вскоре Тита с местью к тем примчал,

Кто мстил за то, что древний грех наказан.

Когда ж святую Церковь растерзал

Зуб Лангобардский, под орла крылами

Великий мститель Карл ей помощь дал.

Теперь суда, сколь страшными делами

Все те, над кем изрек я выше суд,

Во всех бедах виновны перед вами.

Те выше общего девиза чтут

Блеск лилий; этим стал он сам орудьем,

Так что не знаешь, кто виновней тут.

Встань, гибеллин, встань с злым своим безлюдьем

Под стяг другой; а этот — не таков,

Чтоб мог он быть в разладе с правосудьем.

И с гвельфами не мчися на орлов,

О новый Карл, и помни: когти эти

Царапали и посильнее львов!

Не раз уже оплакивали дети

Грехи отцов; не думай же, чтоб Бог

Наш герб дозволил изменить во цвете.

Украшен малой сей звезды чертог

Семьею душ, что подвизались много,

Чтоб честь и славу приобресть в залог.

А там, где мысль парит лишь сей дорогой,

Сойдя с другой, — возносится слабей

Луч истинной любви к престолу Бога.

Но в соразмерности награды сей

С заслугой нашей есть и счастье наше,

Зане она ни меньше, ни сильней.

И правый суд вливает полной чашей

Нам сладость в грудь, и здесь меж сих духов

Нет никого, кто б жаждал жизни краше.

Творится хор из разных голосов:

Так разные блаженства в царстве этом

Творят гармонию всех сих кругов.

И в этом перле блещет ярким светом

Ромео дух, чье честное чело

За все добро омрачено изветом.

Но провансальцы, мстившие так зло,

Не посмеются: сам тот гибнет в стонах,

Кто доблесть ближних чтит себе во зло.

Бог четырех дал дщерей, всех, в коронах,

Тебе, Раймонд, и — странник, не в чести —

Ромео им помог воссесть на тронах.

Но ты решил под суд того вести,

Кто в твой доход, к досаде всем пройдохам,

Внес семь и пять на место десяти.

Тут честный старец прочь ушел со вздохом,

И ведай мир, что сердцем перенес

Бедняга, клянча хлеб себе по крохам, —

В глазах людей он выше бы возрос».

«Osanna sanctus Deus Sabaoth,

Superillustrans claritate tua

Felices ignes horum malachoth!» —

Вокруг себя так с пением, ликуя,

(Я зрел) вращалось это существо,

Два ореола вкруг чела волнуя.

И все, слиясь в едино торжество,

Как вихрь из искр над пламенной стихией,

Вдруг скрылись в даль от взора моего.

Я был в сомненье, и мой дух: «Скажи ей, —

Шептал, — скажи, скажи ей», — Донне той,

Кто мне была божественным витией.

Но дух почтенья — им же разум мой

Охвачен был при звуках Б и ИЧЕ —

Мне голову склонил как бы дремой.

И в душу мне проникла Беатриче

С такой улыбкой, что из-за нее

Я б счастлив был хоть стать огня добычей.

«Вопросом тем (то ясно вижу я),

Как быть могла месть правая правдиво

Наказана, смутилась мысль твоя.

Я разрешу сейчас тебе то диво;

Внимай же мне: глагол мой принесет

Великой тайны дар тебе нелживо.

Не восхотев нести над волей гнет

(Себе ж во благо) — тот, кто не родился,

Сам осужден, — весь осудил свой род,

Чрез что больной род смертных в прах склонился,

В мгле древней лжи блуждая без конца,

Доколь Бог-Слово в мире не явился,

Где естество, от своего Творца

Отпавшее, слилось с Трехипостасным

Лишь действием святой любви Отца.

Впери ж весь ум, да видишь взором ясным:

То естество, быв в Боге, создано

Греху и злу нисколько непричастным;

От рая же за грех отлучено

Само собой, понеже уклонилось

От истины и жизни в ложь оно.

Итак — та казнь, что на кресте свершилась

(С воспринятым считаясь естеством),

Из казней всех правдивейшей явилась

И вместе с тем безбожнейшим судом,

Коль взять Лицо, Что на кресте страдало

И в Мир пришло во естестве таком.

И вот два следствия того ж начала:

Бог и евреи смерть хотят одну;

При ней разверзлась твердь, земля ж дрожала.

Теперь легко проникнем в глубину

Речей, гласивших, что судом правдивым

Месть правая отмстилась за вину.

Но вижу я, как ты умом пытливым

От мысли к мысли к тем пришел узлам,

Из коих жаждешь вырваться порывом.

Ты мнишь: что слышал — то я вижу сам;

Но почему — мне остается тайной —

Сим средством Бог послал спасенье нам?

То скрыто, брат, под мглою чрезвычайной

От взоров всех, чей разум не возрос

Во пламени любви необычайной.

Но возвещу (понеже сей вопрос

Решить у многих тщетное желанье),

Почто то средство лучшим обрелось.

Господня благость, чуждая алканья

Злой зависти, от искр любви Своей

Творит в красе бессмертные созданья.

Что без посредства излилось из Ней,

То без конца; что Ей запечатленно,

То снять с себя не может оттиск сей.

Что без посредства Благость льет вселенной,

То все свободно и не подлежит

Ничуть влияний новых власти бренной.

Ей то ценней, что ближе к ней стоит;

Зане тот жар, что блеск свой в мир низводит,

В том, кто к ней ближе, жарче и горит.

Даров-то сих обильем превосходит

Всех род людской; утратя ж хоть один,

Он с высоты естественно нисходит.

Лишь через грех он пал, как рабства сын,

И с высшим Благом стал уж тем несходным,

Что меньший свет его приемлет чин.

И к высотам он не взойдет природным,

Доколь закон, что в нем нарушил грех,

Вновь не восполнится судом свободным.

Природа ваша, согреша во всех

Своих потомках, до последних родов,

Понизилась, утратив рай утех,

И не восстанет (коль ты мысли ходов

Моей не чужд) ни на каком пути,

Коль не пройдет одним из этих бродов:

Иль чтоб простил ей по Своей любви

Сам Бог, иль чтоб по своему почину

Покаялся в безумье сын земли.

Но погрузи теперь свой взор в пучину

Совета вечного, и для зениц

Очей твоих я мрак над ней раздвину.

Сам человек внутри своих границ

Не мог спастись, зане не мог в смиренье,

Унизившись, он пасть настолько ниц,

Насколько вверх стремился в противленье:

Вот потому-то он и не возмог

Сам по себе свершить свое спасенье.

Итак, одно осталось — чтоб сам Бог

В путях Своих вознес его всецело,

Единой ли, двумя ль из тех дорог.

Но как творящему тем слаще дело,

Чем более на нем намечен след

Щедроты сердца, где оно созрело, —

То благость Божья, ею ж полон свет,

На всех путях Своих вознесть решила

Его опять в верховный Свой совет.

И в сих путях с такой высокой силой

Свершенных дел между последней мглой

И первым днем не будет и не было.

Предав себя, чтоб мог восстать душой

Сам человек, Бог благостней явился,

Чем если б грех простил Он Сам собой.

Другой бы всякий способ не годился

Для правосудья, если б Божий Сын

В смирении Своем не воплотился.

Но чтоб провесть твой ум сквозь всех глубин,

Скажу насчет всех сих вещей природы,

Да зришь и ты, как я, во мгле пучин.

Ты говоришь: я вижу воздух, воды,

Огонь и землю; и везде одно

Лишь тление, все длится только годы,

А между тем все это создано;

Так если то, что ты сказала, верно,

То для чего же тленье им дано?

Все ангелы, о брат, и край безмерный,

Где ты теперь, все были созданы,

Как они есть, с их сутью соразмерно.

Но те стихии, кои названы

Тобой, и все, что из стихий возникло,

От силы созданной сотворены.

Создалось вещество, что в них проникло;

Создалась сила творческая звезд,

Дающая им ход внутри их цикла.

Душа ж растений, всех зверей окрест,

Из сил уж созданных в себя приемлет

Луч и движенье сих священных мест.

Но без посредства вашу жизнь объемлет

Святая Благость и к Себе любовь

Влагает в вас, да вечно в вас не дремлет.

И заключить отсель ты можешь вновь

О воскресенье умерших из гроба,

Коль вспомнишь, как когда-то плоть и кровь

От Бога праотцы приняли оба».

Мир полагал, пока в нем вера никла,

Что бред любви Кипридой чрез эфир

Из третьего к нам льется эпицикла,

За что не только ей под звуки лир

Обеты с жертвами творил в дни оны,

В лжеверье древнем, этот древний мир,

Но был им чествуем и лик Дионы,

И Купидон, как мать ее и сын,

Что будто бы проникнул в грудь Дидоны.

По ней-то, давшей песни сей почин,

И назвалась звезда под зодиаком,

Приемля свет то в лик, то в тыл один.

Как я взлетел в нее, покрыто мраком;

Но что взлетел я — в том Мадонны вид,

Еще прекрасней ставшей, был мне знаком.

И как в огне мы видим искр полет,

Как в пении отличен глас от гласа —

Там тянут ноту, здесь же трель звучит, —

Так в той звезде мне зрелась светов масса,

И все по мере им причастных благ

Неслись, то тише, то быстрей кружася.

С холодных туч не мчатся быстро так

Порывы ветров, зримых и незримых,

Чтоб медленным не счел полет их всяк,

Кто б видел сонм святых огней кружимых,

Примчавших к нам, кругов замедли спех,

Начавшихся при высших Серафимах.

И в том строю, что был к нам ближе всех,

Вдруг раздалось так сладостно «Осанна»,

Что не забыть мне вечно звуков тех.

Потом ниспал один из них нежданно,

Вещав: «Наш сонм весь пред тебя притек,

Да насладишься нами невозбранно!

Единой жаждой мы слились навек

В единый круг, что вечно Бога славит

С князьями сфер, о них же ты изрек:

„О вы, чей разум третьим небом правит!“

И всяк любви так полон, что на миг

Свое вращенье для тебя оставит».

И вот, как скоро очи я воздвиг

С почтением на Донны лик сиявший

И укрепил мне очи светлый лик,

Я вновь взглянул на свет, мне обещавший

Столь многое, и «Кто ты, дивный?» — был

К нему мой глас, от сильных чувств дрожавший.

О, как велик, как был в нем жарок пыл

От радости, все становяся шире

И пламенней, пока я говорил!

Так, просияв, сказал он: «Был я в мире

Лишь краткий миг; но будь я дольше с ним,

Мир спасся бы от бед в моей порфире.

Я, радостный, для глаз твоих незрим,

Весь потонув в лучах, палящих жаром,

Как тонет червь в шелку, спряденном им.

Меня любил ты много и — недаром!

Любовь к тебе, будь жив я, не листвой,

Иным бы разрослась — пышнейшим даром.

Тот левый берег, что омыл волной

Родан, по слитьи с Соргом, в государи

Уж ждал меня на трон старинный свой,

Как и тот рог Авзонии, где Бари,

Гаэта и Кротон, где наконец

В моря свои и Тронт, и Верде впали.

Уж на челе моем сверкал венец

Державы той, где льется по долинам

Седой Дунай, немецких стран беглец.

А дивный край Тринакрии с Пахином

И Пелором, где так в заливе крут

Восточный ветр, где все покрыто дымом,

Не из Тифея, но от серных руд —

Доныне б ждал детей моих к их санам,

Что род от Карла с Рудольфом ведут,

Когда б тиранством, столь несносным странам,

Не вызван был отмщенья грозный бог

Поднять в Палермо крик: „Смерть! смерть тиранам!“

И если б то мой брат предвидеть мог,

Он Каталонской, алчной к злату голи

Чуждался бы, чтоб избежать тревог.

Да, он был должен, по своей ли воле

Иль по чужой, сознаться, что беда —

Тяжелый уж корабль грузить все боле;

Из щедрых — алчным стал он без стыда

И рать ему не ту иметь пристало,

Что золотом грузит свои суда!»

«Монарх! Ту радость (как мне ясно стало),

Какую льет мне речь твоя, лишь там,

Где всех благих конец и их начало,

Ты мог извлечь, и я твоим словам

Тем боле радуюсь, что все начатки

Ты в Боге зришь, как сердцем вижу сам.

Дав радость мне, дай и ответ, хоть краткий

(В сомненье впал с твоих же я речей!):

Как сладкий корень плод дает несладкий?» —

Так я. И он: «Когда я с тайны сей

Сниму покров, к ней повернешься ликом,

Как ты теперь спиной повернут к ней.

Тот, Кто — покой и двигатель в великом

Сем царстве, где паришь ты, промысл Свой

Дарует в мощь всем звездам, как владыкам,

И ум Его, довольный сам собой,

Все естества не только прозревает,

Но все в себе вмещает с их судьбой,

Так что все то, что этот лук бросает,

Как прямо в цель летящая стрела,

В предвиденный предел свой попадает.

Будь иначе, то Небо все дела

Творило б так, что ярых звезд свирепость

Не к творчеству, а к гибели б вела.

Сего же нет, коль не принять нелепость,

Что разум слаб в правителях светил,

Иль что не мог Он первый дать им крепость.

Желаешь ли, чтоб дале я светил?»

И я: «Никак! С рассудком несогласно,

Чтоб не было в природе нужных сил».

И он: «Скажи ж мне: может быть, напрасно,

Что человек есть мира гражданин?» —

«Нет, — я сказал, — без доводов то ясно».

«А мог ли б жить он, если бы один

У всех был долг, а не разнообразный?

— Конечно, нет, коль прав ваш властелин».

Так он дошел до сей посылки связно,

И заключил: «Итак, чтоб человек

Мог в мире жить, талант всем нужен разный.

Те — как Солон, как Ксеркс, Мельхиседек

Родились; тот — чтоб крылья для подъема

Найти и сына тем сгубить навек.

Вращенье сфер работает без грома,

Кладя печать на воск людских племен,

Но отличать не хочет дом от дома.

Вот почему уж в чреве отличен

Иаков от Исава, а Квирину

Дан Марс в отцы: так низко он рожден!

И от отца путем все тем же к сыну

Природа вечно б шла, когда б святой

Господень промысл не менял тропину.

И вот что сзади — стало пред тобой.

Но чтоб ты знал, как мной любим ты нежно,

Как в плащ, оденься в королларий мой.

Где входит в спор с Фортуною мятежной

Природа, там дурной родится плод,

Как всякий сев на почве ненадежной.

И если б вслед природе смертный род

Всегда ходил, в ее вникая недра,

Рождался б лучший на земле народ.

Но вы того, кому был послан щедро

Талант военный, тянете в попы,

И в короли, кому удел — кафедра,

И тем с прямой сбиваетесь тропы».

Когда твой Карл, прекрасная Клеменца,

Открыл мне все, повел он снова речь

О ковах тех, что ждут его младенца.

«Молчи, — сказал, — и дай годам протечь!

Одно скажу: тот скоро час приспеет,

Как вашу скорбь отмстит правдивый меч».

И к Солнцу, Им же вся душа в нем млеет,

Возвел вновь взоры светоч сей святой,

Как к благости, что каждому довлеет.

О род людской, заблудшийся, слепой!

Зачем сердца, что полны суетою,

Ты уклонил от благости такой? —

И вот — другой, как светлый день весною,

Приблизился и выразил извне

Любовь ко мне блистанья красотою:

И очи Донны, бывшие на мне

Недвижными, своим благоволеньем

Мне дали дух все высказать вполне.

«О, снизойди скорей к моим стремленьям,

И мысль мою, блаженный дух, позволь

Узреть в тебе, — сказал я, — отраженьем».

Как склонный облегчать чужую боль,

Из недр своих, звучавших гимном славы,

Вещал мне свет, безвестный мне дотоль:

«В Италии, в стране ее лукавой,

Лежащей меж Риальто и вершин,

Источником служащих Бренте с Пьявой,

Невысоко поднялся холм один,

Отколь спустился факел тот, чья злоба

Так памятна для жителей долин.

От одного мы корня вышли оба.

Куницца я, и здесь блещу тебе,

Звезде любви пребыв верна до гроба.

Но эту страсть прощаю я себе

Легко, и этим здесь мне не смутиться,

Хоть не понять того земной толпе.

И сей алмаз, что близ меня здесь мчится

На небесах, так славой был покрыт,

Что этот век пять раз возобновится,

Пока он будет меж людьми забыт.

Так пусть о благе род людской хлопочет

И жизнь другую первой породит.

Близ Тальяменто, впрочем, мысль не точит

О том народ и, после стольких бед,

По-прежнему он каяться не хочет.

Но вскоре Падуя в багровый цвет

Окрасит вкруг Винченцы топь болота

За то, что в людях совести там нет;

А где Каньян впадает в Силе, кто-то

Царит с челом подъятым в странах тех,

Но на него уж там плетут тенета.

Оплачется и в Фельтро страшный грех

Епископа, — столь черный, что предстанет

Пред ним невинным в Мальте худший всех.

Столь емкий чан едва ли кто достанет,

Чтоб кровь феррарцев всю принять, и кто б

Ее по унцам мерить стал, устанет —

Кровь, что дарит учтивый этот поп

В угоду партии, и те крамолы

Во вкусе всех живущих там особ!

Зерцала те (для вас они — Престолы),

Где нам открыт Господень гневный лик,

Мне власть дают изречь сии глаголы».

Тут свет умолк и погрузился вмиг

В круг праведных, дав знать мне, что отныне

Весь помысл свой к иному он воздвиг.

Тут свет иной, уж мне известный ныне,

Полн радости, сверкнул мне в очи вдруг,

Как солнца луч, что отражен в рубине.

От радости на небе блеск вокруг,

Как смех у нас; в аду ж тем большим мраком

Темнеет тень, чем в ней прискорбней дух.

«Все видит Бог, тебе ж Он правды знаком,

Дух светлый, видим, — молвил я, — ничем

Не скрыт тебе весь помысл в сердце всяком!

Что ж голос твой, который в небе сем

Слит в хор один с источниками света,

Над чьей главой шесть крыл, творящих шлем,

Не шлет моим желаниям привета?

Будь ты ко мне, как я к тебе, влеком,

Ждать моего не стал бы ты ответа».

Так далеко к востоку водоем,

Громаднейший (коль не считать нам понта

Вкруг всей земли), — так начал он потом, —

Раскинулся, деля два чуждых фронта,

Что солнце здесь взойдет в меридиан,

С заката ж там едва у горизонта.

Поморцем был меж двух я рек тех стран —

Меж Эбро с Макрой, отделившей током

Тосканы край от Генуи полян.

Там под одним закатом и востоком.

Как Буччиа, лежит и город мой,

Где кровью порт кипел в бою жестоком.

Меня звал Фалько мой народ родной,

И здесь звезда мой дух отпечатлела,

Как на земле летел я к ней одной,

«Затем что в мире страстью не горела

Так пламенно, как я во цвете сил,

Сихея и Креузы враг, дочь Бела,

Ни Фи́ллида, которой изменил

Демофоонг, ниже Геракла сила,

Когда в груди Иолу он носил.

Но о грехах (их память истребила)

Мы не скорбим: мы здесь ликуем все

В той мудрости, что все так учредила.

Дивимся здесь искусству и красе,

Всему любовно данных, чтобы стремился

Ваш низший мир в сем высшем колесе.

Но чтобы мир скорее водворился

В твоих мечтах, возникших в сей звезде,

Необходимо, чтоб глагол мой длился.

Ты хочешь знать, кто в светлой той среде,

Что близ меня, сверкает в искрах славы,

Как солнца луч в прозрачнейшей воде?

В ней успокоилась душа Раавы,

К нам сопричтясь и высшую ступень

Заняв меж нас в пределах сей державы.

В тот круг, куда земли доходит тень,

Своим концом, триумф Христов к блистанью

Ввел прежде всех ее святую тень.

В сем небе ей по праву, по избранью,

Довлеет пальму несть победы той,

Что правой Он стяжал и левой дланью.

Через ее пособье в край святой

Вошел Навин со славою когда-то,

О чем не помнит папа ваш земной;

А город твой, злой отпрыск супостата,

Что первый к Богу стал спиной и чьей

Злой завистью так вся земля богата,

Проклятый цвет развел на пастве всей,

Овец и агнцев сбив с пути ехидно,

Зане стал волком пастырь их злодей.

Теологи забыли там постыдно

Евангелье; лишь в декреталы всяк

Вникает там, как по полям их видно.

С прелатами в них папа ум напряг,

А Назарет обходит мысль их мимо.

Где Гавриил явился дивно так.

Но Ватикан и все святыни Рима,

Где мощи воинов положены

Петровой рати, будут несдержимо

От любодейства скоро спасены».

Взирая на божественного Сына

С любовью, нераздельной с Божеством,

Неизреченная Первопричина

Все, что ни зрим, ни познаем умом,

Так создала, что кто без восхищенья,

Вникая в то, помыслил бы о нем?

Впери ж со мной, читатель, орган зренья

К колесам высшим, к высшей точке той,

Где пересеклись меж собой движенья.

И здесь начни вникать в природы строй,

В который век Зиждитель взор вперяет,

Зане любви к нему он полн святой.

Смотри же, как себя здесь разветвляет

Круг косвенный, планет несущий ход,

И силу тем свою усугубляет.

И если б был не косвен их полет,

То много б сил влияло в небе тщетно,

И как бы мертв для мира свет был тот!

И если бы их ход сошел заметно

С прямой стези, то во вселенной всей

Нарушился б порядок сей заветный.

Сиди ж, читатель, на скамье своей;

Обдумай то, в чем предвкусил ты слово,

Да не падешь под тяжестию сей.

Питайся тем, что на столе готово;

Мои ж все думы вновь к себе влечет

Предмет, к нему ж я приступаю снова.

Владыка слуг природы, что кладет

На мир печать небесной силы спорой,

И светом меру времени дает,

Уже достиг той точки, о которой

Мной сказано, носясь в спирали, где

Он с каждым днем бег предваряет скорый.

И был я там; но как я к той звезде

Стал близок, я не знал: так мы не знаем,

Как первая родится мысль в уме.

О Беатриче, кем я возвышаем

С такой, все к высшим благам, быстротой,

Что временем подъем неизмеряем —

Как солнце, ты сияешь красотой!

Но то, что в солнце, где я был, блистало

Не цветом, светозарностъю одной —

О том талант, искусство, гений смелый

Не скажет так, чтоб вы постигли то;

Так веруйте ж, ведь это веры дело.

И если в нас фантазия — ничто

Пред блеском тем, пусть в страх то вас не вводит:

Ведь блеска солнца снесть не мог никто.

Такой к семье четвертой блеск низводит

Отец небес, что кажет тайну ей,

Как Сын рождается, как Дух исходит.

И Беатриче мне: «Излей, излей

Хвалу пред Солнцем ангелов, подъявшим

Ко зримому нас благостью Своей!»

Никто из смертных с сердцем столь пылавшим

Не возносил к престолу Божества

Молитв своих всем помыслом алкавшим,

Как я в тот миг, лишь внял ее слова;

И так любовь моя Им поглощалась,

Что я о Донне помнил уж едва.

Не гневаясь, она мне улыбалась,

И от огня святых ее очей

Связь дум моих на части разбивалась.

Мильоны ослепительных огней,

Нас взяв за центр, сложились в вид короны,

Пленяя взор, но слух еще сильней.

В таком венце мы видим дщерь Латоны,

Когда весь воздух влагой столь чреват,

Что нити той удерживает зоны.

В дворах небес, отколь я сшел назад,

Есть много дивных камней драгоценных,

Но их нельзя извлечь из райских врат.

В числе их был и хор сих душ блаженных;

Но кто без крыл — парит в мир этих мест, —

Пусть тем немой даст весть о сокровенных.

Потом те солнца надо мной окрест,

Горя, свершили с пеньем круг трикраты,

Как вкруг Полярной хор ближайших звезд,

Подобясь девам пировой палаты,

Что молча ждут, на миг остановись,

Пока не вникнут в новый такт баллаты.

И я в одном из них услышал глас:

«Коль луч той благости, что возжигает

Огнь истинной любви, чтоб век не гас,

Так, преумноженный, в тебе сияет,

Что взвел тебя сей лестницей к стране,

Отколь низшедший вновь туда взлетает,

Кто бы тебе здесь отказал в вине;

В том не было б свободы настоящей,

Как в недостигшей до моря волне.

Ты хочешь знать, что за цветы в блестящей

Гирлянде этой, что сплелась кругом

Прекрасной Донны, в рай тебя вводящей?

Я агнцем был в том стаде пресвятом,

Что Доминик ведет стезей воинской,

Где все тучнеют, кто не сбит грехом.

Со мной здесь справа пламень исполинский —

То брат мой и учитель, тот Альберт,

Кем славен Кельн; а я — Фома Аквинский.

Но чтоб о всех ты был в познанье тверд,

Направь глаза вслед слов моих по гибкой

Той линии, где наш венок простерт.

Там третий огнь возжег своей улыбкой

Тот Грациан, кто рай пленил с тех пор,

Как двум судам опорой стал незыбкой.

А тот за ним, украсивший наш хор,

Есть оный Петр, что внес с вдовицей вместе

Сокровище в храм Божий в общий сбор.

Но пятый свет, прекраснейший в сем месте,

Такой любовью вдохновляет Бог,

Что на земле о нем все жаждут вести.

В нем скрытый дух был в знаньях так глубок,

Что — истина коль истинна, то в мире

Не восставал второй такой пророк.

За ним блеск светоча ты зришь в эфире,

Что ангелов природу и их чин

Из всех земных прозрел полней и шире.

В малейшей там из пламенных купин

Смеется тот защитник христианства,

На чью латынь ссылался Августин.

Днесь, оком мысли облетев пространство

От света к свету вслед моим хвалам,

Ты жаждешь знать: восьмое чье убранство?

В виденье благ небесных блещет там

Тот славный дух, кто благ земных измену

Открыл для всех, кто внял его словам.

И прах, отколь бежал сей дух из плену,

Почил в Чьельдауро; здесь же мир навек

Душа его нашла всех мук в замену.

Там, далее, в огне свершают бег

Исидор, Беда и Ричард, который

В твореньях выше был, чем человек.

А сей, с кого ко мне вернул ты взоры,

Есть блеск того, кто, чужд земных сует,

Скорбел, что смерть идет к нему не скоро.

В тот вечный блеск Сигьера дух одет.

Что в лекциях на улице Соломы

Дивил искусством силлогизмов свет».

И, как часы, которых бой знакомый

Нас будит в миг, как к утрене встает

Христа невеста звать нас в Божьи домы,

Часы, где так частей устроен ход,

Что звук «динь-динь», как звуки струн на лире,

Порыв любви в сердца благие льет,

Так я внимал вращавшимся в эфире

Славнейшим кругам: может гласом глас

Столь сладостно лишь в том сменяться мире,

Где вечное блаженство каждый час.

О люди, полные пустых забот!

Как нелогичны ваши силлогизмы,

Влекущие так низко ваш полет!

Кто познает права, кто афоризмы;

Кто с кафедры, кто с трона хочет всем

Повелевать мечом иль чрез софизмы;

Кто в грабежах, кто потонул совсем

В делах житейских, кто в плотской забаве,

А кто не занят в праздности ничем —

Тогда как я в небесной той державе,

Всех сих забот далекий, сообща

С Мадонною в такой был принят славе.

Лишь свет вернулся каждого луча

К той точке круга, где пред тем вращался,

В ней утвердясь как в свещнице свеча,

Тот свет, который с речью обращался

Ко мне сперва, стал ярче и светлей

Улыбкою, и глас его раздался:

«Как я сияю от Его лучей,

Так в вечный свет взирая, вижу ясно,

Откуда мысль идет в душе твоей.

В сомненье ты, и хочешь, чтоб согласно

С понятьями твоими, речи те

Я внятно изложил и громогласно.

Как там сказал я: „где тучнеют все“,

И там: „второй не восставал на свете“, —

То здесь бы нужно все раскрыть вполне.

Зиждитель, миром правящий в совете

Таких глубин, что смертных взор ничей

Не видит дна, стремясь в пучины эти,

Да даст невесте мощь идти смелей

За Женихом, что был, при гласе звучном,

Пречистой кровью Сам обвенчан с ней,

Идущей с Ним в общенье неразлучном —

Ей в благости дал двух князей в вожди

И там и здесь в пути благополучном.

Жар Серафимов в одного груди,

А в мудрости другого отражался

Свет Херувимов на земном пути.

О первом речь; кто б в них ни восхвалялся,

Уж и другой с тем вместе восхвален.

Зане их труд ни в чем не различался.

Меж Тупино и вод, бегущих вон

Из-под холма, где жил Убальд в юдоли,

От гор нисходит плодоносный склон,

Несущий жар и хлад чрез Порта-Соле

В Перуджию, а сзади — слезы льют

Ночери с Гвальдом под ярмом в неволе.

На этом склоне, где он меньше крут,

В мир вышло Солнце, как в средине лета

Из Ганга к вам восходит солнце тут.

Итак — назвать коль хочешь место это,

Не говори „Ascesi“, но — „восток“,

Чтоб выразить верней отчизну света.

Сей свет еще не очень был далек

От своего восхода, как уж миру

Луч из него живительный потек.

В вражде с отцом, он, юный, как кумиру,

Отдался той, которую в свой дом,

Как смерть, никто впускать не хочет к пиру.

И пред духовным с нею он судом

И coram patre обручился вскоре,

Чтоб с каждым днем любить сильней потом.

Разлучена с Супругом первым в горе,

Она уж тысячу сто лет пред тем

Была у всех в гоненье и позоре.

Что пользы в том, что, не смутясь ничем,

Амиклас с ней услышал голос грозный

Того, кто страх внушал на свете всем?

Что пользы в том, что в час, как, плача слезно,

Пречистая внизу стояла Мать,

Она на крест взошла с Христом не розно!

Но, чтоб неясных слов не продолжать,

Скажу: Франциска с Бедностью в обоих

Любовниках ты можешь отгадать.

Их дружество, счастливое чело их,

И дивная любовь, и нежность их —

Все святость дум рождало, полон коих,

Бернард решил, в порыве чувств святых,

Разуться первый, поспеша к ним в братство,

Боясь отстать и в спешности от них.

О дивный клад! О новое богатство! —

Сильвестр разулся, обувь снял Эгид:

Так их влекло жены его приятство!

Тут их отец-учитель в Рим спешил

С женой и с тем отрядом, что, для казни

Грехов своих, веревкой был обвит.

И, не потупив взор от той боязни,

Что был он Пьетра Бернардоне сын

И что был презрен всеми в неприязни,

Он Иннокентию, как властелин,

Открыл устав свой, и его печатью

Был утвержден монахов новых чин.

Когда ж Господь умножил нитцу-братью

Вослед за тем, чья слава в жизни той

Была б воспета лучше Божьей ратью,

Гонория подвиг сам Дух святой

Мысль этого архимандрита снова

Венчать во славе почестью второй.

Потом, желая пострадать за Слово,

В присутствии Султана, бодр и смел,

Он изложил учение Христово.

Но, убедясь, что край тот не созрел

Для вечных истин, он, не медля в деле,

В Италию на жатву полетел.

Меж Тибра он и Арно, средь ущелий,

Христа печать последнюю приял,

Носил ее два года он на теле.

Когда же Тот, Кто так его избрал,

Благоволил вознесть его над прахом

За то, что он столь малым в мире стал, —

Он, как прямым наследникам, монахам

Всем завещал любить его жену,

Велев служить ей с верою и страхом.

И на груди у ней в свою страну

Отшел пресветлый дух, и это лоно

Избрал, как одр, последнему здесь сну.

Теперь пойми, как был во время оно

Велик и брат его, средь бурных волн

Проведший челн Петра в предел закона.

Как патриарх сей вождь ведет наш челн,

И ты поймешь, что всяк, кто поступает,

Как он велит, тот добрым грузом полн.

Но если ныне новый корм сзывает

Его овец, то ясно, чья рука

По разным пастбищам их рассыпает.

Чем далее бегут от вожака

И чем сильней рассыпалося стадо,

В загон тем меньше вносят молока.

Еще теснится, в опасенье глада,

К вождю кой-кто; но как немного их:

Для их одежд сукна почти не надо.

Теперь, коль ясен смысл речей моих,

Коль в них вперял ты полное вниманье

И помнишь то, что я сказал до них,

Исполнилось одно твое желанье!

Вот древо то, что нагло рвут кругом;

Вот почему сказал я в порицанье:

Где всяк тучнеет, кто не сбит грехом».

Лишь вымолвил сей благодатный пламень

Последнее то слово, как опять

Кружиться стал святой жерновный камень.

И не успел он круга описать,

Как был другим охвачен, чтоб круженье

С круженьем слить и с песней песнь слиять —

Ту песнь, пред ней же так бессильно пенье

Всех наших Муз-сирен, всех наших лир,

Как перед светом света отраженье.

Как в тонких тучах кажет нам эфир

Двух пышных параллельных радуг арки,

Когда Юнона шлет Ирису в мир

(Причем одна другой есть отблеск яркий

Подобный звукам Нимфы гор, в любви

Истаявшей, как пар долин в день жаркий), —

Шлет, да усилит веру меж людьми,

Что, по заветам, данным Богом Ною,

Уж не бывать потопу на земле:

Из вечных роз так вязью нас двойною

Две обвили гирлянды, и во всем

Согласовалась так одна с другою.

Когда же ликованье с торжеством

И пенье гимнов Божьему престолу

И переливы светов в сонме том

Вдруг прервались по душ тех произволу,

Как мы, по воле нашей, веки глаз

То подымаем, то склоняем долу,

Из сердца вновь прибывших грянул глас

И, как иглу к Звезде Полярной, разом

Склонил меня к тому, чья речь лилась.

«Тот жар любви, что просветил мой разум,

Велит вождя другого мне вознесть,

Уж если мой прославлен так рассказом.

Где одному, там и другому честь!

Как оба шли на бой одной дорогой,

Так сообща должны и славой цвесть.

Тот полк Христов, что был ценой столь многой

Вновь ополчен, своей хоругви вслед

Шел малочислен, медлен и с тревогой,

Когда Монарх, кто устрояет свет,

Дал щит войскам не по заслугам чести

Но по Своей любви, в годину бед

Послав, как сказано, Своей невесте

Двух воинов, чтоб речь их и дела

Заблудшийся народ собрали вместе.

В стране, отколь, полн жизни и тепла,

Встает зефир, чтоб дней весенних нега

Европу всю цветами убрала,

Там, близ тех скал, где волны бьют у брега,

За коим солнце с глаз по временам

Скрывается, сверша путь дальний бега,

Встает счастливый Калароги храм,

Под мощною того герба защитой,

Где подчинен, Лев подчиняет сам.

Там родился любовник знаменитый

Христовой веры, пресвятой атлет,

Благий своим, врагам же бич сердитый.

Уж создаваясь, дух в нем был согрет

Такою силой, что еще он не родился,

Как мать его уж шла пророчиц вслед.

Когда ж в святой купели совершился

Союз меж ним и верой — в знак, что он

Взаимным веном с нею обручился, —

Той, кто была порукой, снился сон

О том, к Каким чудесным он победам

Со всем своим потомством был рожден.

И, чтоб по имени он был уж ведом,

Сшел ангел с небеси — его наречь

Чтоб в честь Того, за Кем пошел он следом.

Он Домиником назван, и я речь

Начну о нем, садовнике Христовом,

В мир посланном сад Божий уберечь.

Он, мнилось, был послом — рабом Христовым,

Зане уж в первой он любви являл

Покорность первым словесам Христовым.

Не раз своей кормилицей бывал

Он находим, к земле главу склонивший,

Как бы твердя: „На то я жизнь приял!“

О, впрямь был Феликсом его родивший!

Впрямь Иоанной, родшая его,

Коль вникнуть в те слова, их смысл открывши!

Не ради благ земных, из-за чего

Остиец иль Таддей стал мил толиким,

Но ради манны с неба самого

Он вскоре стал учителем великим

И обходить уж начал вертоград,

Что с злым садовником стал садом диким.

И от престола (он не виноват,

Что стал для нищих скуп, но фарисеи,

Которые престол сей тяготят!)

Он стал просить не первых мест трофеи,

Не сбор двух-трех для бедных из шести,

Non decimas, quae sunt pauperum Dei —

Но прав борьбу с заблудшими вести

Из-за семян, успевших в круг сей милый

Двадцать четыре розана вплести.

С ученьем сим, исполнен грозной силы,

Он ринулся в апостольский свой долг,

Как горный ключ из сильной бьющей жилы.

Где в ереси глагол любви замолк,

В те дебри он ударил тем сильнее,

Чем был пред ним врагов упорней полк.

И сто ручьев, водою не скудея,

В сад католический с ним заодно

Втекло, чтоб все росло там зеленее.

Коль колесо одно уж так сильно

Влекущей церковь Божьей колесницы,

(В войне гражданской было ей дано

Все победить), то как же крепки спицы

В том колесе, о коем здесь Фома

Передо мной воспел не небылицы.

Но брошен путь (а был там верх ума)

Той колесницы, так, что, где в осадке

Был винный камень, плесени там тьма.

И сонм его, что прямо, без оглядки,

Шел вслед за ним, уж повернул теперь:

Где пальцев след, туда он ставит пятки.

Но жатвы час уж недалек, поверь,

И плевелы заплачут пред нечистым,

Что в житницу для них замкнулась дверь.

Конечно, кто просмотрит лист за листом

Весь наш устав, тот встретит в нем листы,

Где он прочтет: „я все остался чистым“;

Но ты, Казаль, и Акваспарта, ты —

Не таковы: тот снял весь гнет цензуры,

А тот стянул ее до духоты!

Во мне ты видишь жизнь Бонавентуры

Из Баньореджьо: верный долга сын,

Благ временных был чужд я от натуры.

Иллюминат со мной и Августин,

Два первенца из нищих босоногих,

Веревкою снискавших райский чин.

Гуг Санвиктор в числе сих двух убогих,

И Петр Манджиадор и Петр Гишпан,

В двенадцати блестящий книгах строгих.

Митрополит здесь Златоуст, Нафан —

Пророк, Ансельм и тот Донат, которым

Учебник первому искусству дан.

Здесь и Рабан, здесь блещет метеором

И Джьоваккин, Калабрии аббат,

Что наделен пророческим был взором.

Меня подвиг, любви огнем объят,

Воздать хвалу по столь великом муже

Своей хвалой Фома, мой райский брат,

И весь наш сонм со мной подвиг к тому же».

Чтоб то понять, что я увидел здесь,

Представь, читатель (и держи, пока я

Не кончу, в мыслях твердо образ весь),

Пятнадцать звезд, что, с разных мест сияя,

Льют свет такой, что блеск их превозмочь

И воздуха не может толщь густая;

Представь и колесницу, день и ночь

Ходящую средь наших звезд дорогой,

С которой дышла не склоняет прочь;

Представь еще и устье того рога,

Что начинается в конце оси,

Вкруг коей ходит первый круг близ Бога;

Свяжи их в два созвездья в небеси

Подобные тому, что дочь Миноса

В свой смертный час поставила в выси

Так, чтоб от них сияние слилося

И чтоб движенье хора одного

Неслось вперед, другого — взад неслося:

И ты почти получишь тень того

Созвездия и цепи той двоякой,

Что обвилась вкруг места моего.

Там розно с нашим было все однако,

Как волн твоих, Киана, медлен бег

Пред кругом, упреждающим круг всякий.

Не Феба с Вакхом там поют вовек,

Но сущность Божества без лиц в трех лицах,

В одном лице где Бог и человек.

Свершилась мера счастья в сих станицах,

И к ним склонились светочи сии,

Блаженствуя в сверкающих зарницах.

Прервал безмолвье дружной той семьи

Вдруг свет, кем тот, кто нищ и беспорочен,

Был так прославлен в дивном житии.

И рек: «Когда уж первый сноп смолочен

И в житницу воспринято добро,

Я молотьбой второго озабочен.

Ты мнишь: в ту грудь, где вынуто ребро

Для сотворенья той прекрасноликой,

Чье ослушанье мир повергло в зло,

И грудь Того, Кто, прободенный пикой,

Потом и прежде долг Свой так свершил,

Что легким стал на вес и грех великий,

„В те груди свет, доступный лишь для сил

Людского рода, был ниспослан свыше

Творцом, Кто их обоих сотворил.

Дивился ты, когда тебе я выше

Вел речь о заключенном в пятый свет,

Что нету равных с ним других, услыша.

Вглядись же в то, что я скажу в ответ:

Хоть ты и прав; но и в моем я слове

Так истиной, как кругом центр, одет.

В чем смерти нет, и то, где смерть в основе,

Есть только отблеск от Идеи той,

Что наш Господь рождает, полн любови.

Зане тот Свет, что жизнь лиет струей

От Бога-Света, с ним не разлучаясь,

Ниже с любовью в Троице святой

«Слил блеск Свой, как в зерцалах отражаясь,

В сих девяти субстанциях вполне

Неразделимым вечно оставаясь.

От них творя, нисшел Он к глубине

К потенциям, настолько в них слабея,

Что уж творит случайности одни.

В „случайном“ же я мыслю то в идее,

Что рождено, что ход небес творит

Без семени иль семена имея.

Воск сих существ и то, что их живит,

Не сходствуют: чрез то и отраженье

Идеи той различно в них блестит.

Затем и плод от одного растенья,

Смотря по роду, сочен или жестк,

И в вас талант различный от рожденья.

Будь совершен в своем составе воск

И действуй небо с силою в нем вящей,

Блеск оттиска имел бы полный лоск.

Природы ж труд всегда не настоящий,

Как труд художника, кто приобык

К искусству, но творит рукой дрожащей.

Итак, где жар святой Любви подвиг

Мощь первую творить с виденьем ясным,

Там совершенство возникает вмиг.

Так древле прах был сотворен причастным

Всех благ, к каким способен тварей дух;

Так зачала и Дева словом властным.

И ты был прав, когда сказал не вслух,

Что нет таких, в ком выше в идеале

Была б людей природа, как в тех двух.

Но как ту мысль я не развил там дале,

То: „Как того поставил ты в выси?“ —

Вот что хотел ты мне сказать вначале.

Но чтоб ты зрел, чего не зришь, спроси:

Кто был тот муж? Спроси, на что он метил,

Когда просил, услыша глас: проси?

Из слов моих, конечно, ты заметил,

Что то был царь, просивший мудрым стать —

Да царский сан на нем пребудет светел, —

А не чтоб знать, как велика здесь рать

Небесных сил, иль: может ли necesse

С случайностью опять necesse дать;

Иль: si est dare primum motum esse;

Иль: можно ль трехугольник начертить

В полкруге без „прямого“ при процессе

Черчения. Связав всех слов сих нить,

Пойми, что мудрость царскую желало

В уме том наше слово восхвалить;

А слово „восставал“ уж означало,

Что клонится оно к одним царям,

Которых много, но хороших мало.

Прими ж слова мои с различьем сим,

И с прежней верой можешь ты остаться

О Праотце и нашем Всеблагом,

И пусть тебе то будет ввек казаться

Свинцом в ногах, чтоб сдерживать твой спех,

Где должно между „нет“ иль „да“ решаться.

Из всех глупцов стоит тот ниже всех,

Кто там и здесь иль отрицает смело,

Иль утверждает вовсе без помех.

Поспешное ведь мненье то и дело

Сбивается на ложный путь затем,

Чтоб страсть потом связала ум всецело.

Кто ловит истину, а между тем

Неопытен, — тот более, чем тщетно,

Пустился в море; ибо уж не тем

Придет, чем был. Число ж таких несметно:

Брисс, Парменид, Мелисс и тьма других

Блужданью отдавались беззаветно.

Так мнил Савелий, Арий с сектой их

Весь исказить Писанья лик правдивый,

Мечам подобно, в глупостях своих.

Не будьте, люди, слишком торопливы

В суждениях, как тот, кто вешать стал

Зерно в полях, хоть не созрели нивы.

Видал ведь я нередко, как стоял

Всю зиму терн, весь в иглах и негибкий,

А после розы на ветвях давал.

И корабли видал, что прямо, шибко

На всем пути неслись среди пучин,

При входе ж в пристань гибли вдруг ошибкой.

Пусть с монной Бертой видел сэр Мартин,

Что крадет тот, а жертвы сим даются;

Все ж, что случится, знает Бог один:

Тот может встать и может сей споткнуться».

От края к центру и от центра к краю

В сосуде круглом движется вода,

Смотря куда и как ее вращаю.

Подобное произошло тогда

В моем уме, как скоро достославный

Фома изрек те словеса суда.

Зане мой ум кружили с силой равной

И речь Фомы, и Беатриче речь,

Так за Фомой воздвигшей глас державный;

«Желал бы он (хотя вопрос облечь

Не только в звук, но даже в мысль трепещет)

Другую истину от вас извлечь.

Скажите: свет, что блеск столь дивный мещет

Вкруг ваших душ, пребудет ли при вас

Во все века, как и теперь он блещет?

И коль пребудет, то ужель и в час,

Как станете для взоров снова зримы,

Не затруднит сияньем ваших глаз?»

Как, взрывом новой радости кружимый,

Возвысив глас, средь пляски круговой,

Приходит хор в восторг неудержимый,

Так, вызванный святой молитвой той,

Живой восторг круги святых приводит

В быстрейший бег с мелодией святой.

Скорбя о том, что смерть к тебе приходит,

Чтоб в рай возвесть, не зришь ты, человек,

Как, освежая, вечный дождь нисходит?

Един, и Два, и Три, живый вовек,

И вечно правящий в Трех, Двух, Едином,

Все без границ объемля прежде век,

Воспет был трижды каждым неба сыном

Столь сладостно, что глас мелодий тех

Для всех заслуг мог быть наград почином.

И в свете, самом пламенном из всех

В меньшом кругу, речь кроткую, какая

Благовестила Деве весть утех,

Услышал я: «Доколь блаженство рая

Продлится здесь, дотоль любви пожар

Лить будет свет, во блеск нас облекая.

Тот блеск тем ярче, чем сильней в нас жар;

А чем сильней в нас жар, тем глубже видим,

Тем благости для нас обильней дар.

Когда ж во славе в плоть святую снидем,

Тем радостней мы будем для Него,

Зане во всем составе в Рай приидем.

Умножится и блеск наш оттого —

Блеск, Высшим Благом данный нам недаром

И давший нам способность зреть Его.

Мы возрастем тогда виденья даром

И жаром тем, что зренье нам дарит,

И яркостью, рождаемой тем жаром.

И словно угль, весь пламенем обвит,

Во пламени пылает блеском белым,

Так что в огне свой сохраняет вид.

Так этот блеск, служащий нам уделом,

В своем сиянии ослабнет сам

Пред тлеющим в могиле нашим телом.

И тягостным не будет он очам;

Тогда все члены тела будут сильны

Все вынести, что служит в радость нам».

И тот, и этот хор любвеобильный

Изрек так дружно «Amen» речи сей,

Что понял я, как мил им прах могильный,

Не их лишь прах, но прах и матерей,

Отцов и всех, кого любили в свете.

Пока не приняли здесь вид огней.

И вот вокруг, не меньше яркий в цвете,

Над первым светом зарождался свет,

Подобный блеску неба на рассвете.

И как за ранним вечером вослед

Звезд первых блеск начнет мерцать в эфире,

Так что глазам то виден он, то нет,

Так начал мне являться в этом мире

Сонм новых душ, свиваясь, как венок,

Вкруг двух венцов и становясь все шире.

О пламенный святой любви поток!

Так был внезапен блеск твой и так силен

Для глаз моих, что взор мой изнемог!

Но Донны лик красою так обилен

Явился тут, что здесь молчу я — в знак

Того, что описать все я бессилен.

Когда ж мой глаз окрепнул в силах так,

Что мог взирать, я понял, что вознесся

Я вместе с ней в обитель высших благ.

И понял я, что в край тот перенесся,

По пламенной улыбке в сей звезде,

Которой цвет, как зарево, разросся.

На языке, что общ для нас везде,

Я совершил Творцу всем сердцем требу,

Как надлежит, при этой новой мзде.

И не успел мой жар, душе в потребу,

Излиться весь, как понял я, что мой

Сердечный пыл благоугоден Небу.

Прекрасны, алы, ярки — предо мной

Блеснули два луча, и я, встревожен:

«О Гелиос! — воскликнул, — блеск какой!»

Как, из светил больших и малых сложен,

Меж полюсов сребрится звездный луг,

О коем суд и самых мудрых ложен,

Так в крест слились в пространстве Марса вдруг

Те два луча из звездчатых скоплений,

Как на квадранты разделяя круг.

Но памятью здесь побежден мой гений,

Зане сиял в кресте том лик Христа,

Ему ж достойных не найду сравнений.

Но кто, взяв крест, идет вослед Христа,

Тот мне простит за слабость описанья,

Когда сам узрит в небе свет Христа.

Меж двух ветвей, с главы до основанья,

Носились светы, искряся сильней

В миг встречи их и в миг их пролетанья.

Так зыблются то тише, то быстрей,

То вверх, то вниз, вращаясь перед глазом,

Пылинки тел то мелких, то крупней,

В черте луча, проникнувшего разом

В густую тень, какую в летний жар

В защиту нам изобретает разум.

И как в струнах настроенных гитар

И стройных арф нам ритм звучит интимно,

Хоть арии еще не слышно чар,

Так на кресте из звезд, слитых взаимно,

Мелодию я слышал голосов,

Пленявших слух, хоть слов не слышал гимн.

Но понял я: то был хвалебный зов

Из долетавших слов ко мне: Воскресни

И победи; но всех не понял слов.

И так пленил меня глас этой песни,

Что я доныне никого не зрел,

Кто б душу мне оковывал чудесней.

Быть может, здесь в словах я слишком смел,

Забыв теперь стремленье к взорам властным,

К которым я восторгом пламенел.

Но вспомни — мы неслись к странам прекрасным

Живых печатей всякой красоты,

И коль не обернулся я к тем, ясным,

Признаньем сим вины мои сняты.

В словах моих лишь истины жилище:

Не гас во мне жар зреть ее черты,

Зане чем выше, тем она и чище.

Благая воля, в ней же дух любви,

Дух истинный нам веет вечно юный,

Как алчность в воле злой кипит в крови,

Заставила молчать святые струны

Тех сладких лир, с которых Божий дух

Аккордов дивных мечет нам перуны.

О, будет ли к молитвам чистым глух

Хор тех существ, коль он прервал все звуки,

Чтоб преклонить к моим моленьям слух!

И по делам тот терпит вечно муки,

Кто, алча благ, которых век так скор,

С любовью сей стоит навек в разлуке.

Как иногда несется метеор

На небе, где покой царил сначала.

И за собой беспечный тянет взор,

Как будто б там одна из звезд упала,

Хоть в месте том, где этот свет блеснул,

Не меньше звезд, и сам он длится мало,

Так там, где крест ветвь вправо протянул,

К стопам его от звездных куп, со славой

Блиставших там, мне свет звезды сверкнул.

Но не расстался перл с своей оправой:

Чертой промчась — как светит огнь порой

Сквозь алебастр — сиял он величавый.

Вознесся так Анхизов дух благой

(Как высшая поет, чем наша, Муза),

В Элизии зря сына пред собой.

«O sanguis meus, o super infusa

Gratia Dei! cui unquam bis

Ut tibi, coeli janua reclusa?» —

Так свет вещал, и взор возвел я в высь,

Потом взглянул на лик моей царицы:

И там, и здесь лучи ко мне лились.

Так улыбался луч ее зеницы,

Что, мнилось, зрел я в блеске тех лучей

Мой вечный рай и благости границы.

Потом, восторг для слуха и очей,

Дух продолжал, вещая так глубоко,

Что я не мог постичь его речей.

Не умысел — нет, а неизбежность рока

В них скрыла смысл; и все значенье их

За грани смертных унеслось далеко.

Когда же лук восторгов огневых

Настоль ослаблен был, что их порывы

Спустились в область помыслов земных,

Что понял я, то были уст призывы:

«Хвала Тебе, о Триединый Свет,

О семени моем благоволивый!»

И мне: «Приятный глад мой стольких лет,

Рожденный чтеньем книги, где чернила

Не блекнут век, где вечен белый цвет,

Мне утолил ты, сын, внутри светила,

Где говорю я: ей хвала и честь,

Кто крыльями тебя в сей мир снабдила!

Ты мнишь, что мысль твою я мог известь

Из первой мысли, как, в уме построя

Ряд единиц, выводим пять и шесть.

Вот почему и не спросил ты: кто я?

И больше почему горжусь тобой,

Чем кто другой из радостного роя?

Ты прав; в сей жизни, малый и большой,

Все зрим мы в зеркале, где прежде даже,

Чем ты помыслишь, виден помысел твой.

Но чтоб любовь святая, где на страже

Всегда мой взор, где радость — мой удел,

Свершилася полней, я от тебя же

Хочу все слышать; пусть твой голос, смел

И бодр, заявит мысль твою, стремленье,

А мой ответ уже для них созрел».

Я устремил на Беатриче зренье,

И та улыбкой подала мне знак,

Тем воскрылив души моей хотенье.

«Любовь и мудрость, — отвечал я так, —

В вас равный вес во всех с тех пор имеют,

Как с первых Равенств снят пред вами мрак.

И здесь, под Солнцем, чьи лучи вас греют

Теплом и светом, так они равны,

Что сходства все пред сходством их слабеют.

Но воля смертных, смертные умы,

По разуму вам явного Совета,

Неравными крылами снабжены.

Вот почему я, смертный, зная это

Неравенство, благодарю одной

Душой за благость отчего привета.

И я молю тебя, топаз живой,

Сверкающий в бесценном сем фиале,

Скажи, кто ты, и дух мой успокой».

«О отпрыск мой, так долго не тебя ли

Я ждал, любя? — так он вещал в ответ, —

Я корень твой!» — И продолжал он дале:

«Тот, от кого пошел твой род на свет

И кто досель в Чистилище не сядет,

Все обходя круг первый сотни лет, —

Был сыном мне, тебе же был он прадед:

Ты сократи ему тот долгий плен;

Твой славный труд пусть грех его изгладит.

Флоренция, в ограде древних стен,

Где бьют часы поныне терцы, ноны,

Трезва, скромна, жила без перемен.

Корон, цепочек не было в дни оны,

Ни пышных дам в нарядах, в поясах,

За коими почти не видны жены.

Еще отцов не приводило в страх

Рожденье дщерей: были всем знакомы

Размер приданых, должный срок в годах.

Безлюдными не оставались домы;

Не приходил еще Сарданапал,

Чтоб показать, чем могут быть хоромы.

И Монтемало видом не смущал

Ваш Учеллат, который, вознесяся

Вверх быстро, так же быстро и упал.

Ремень, лишь пряжкой костяной украся,

Носил Беллинчьон, а его жена

От зеркала являлась, щек не крася.

Была из кож одежда не срамна

Для Веккьо и для Нерли; не бежали

И жены их от веретен и льна.

Счастливицы! в родном погосте ждали

Они могил, и брачную постель

Для Франции мужья их не кидали.

Одна всю ночь, качая колыбель,

Младенцу пела песни те ж, какими

Баюкали их матери досель.

Другая, с прялки нить суча, с своими

Буторила, как древних предков дщерь,

О Трое, Фьезоле, о славном Риме.

Тогда б таким же дивом был, поверь,

Ваш Сальтарел с Чьянгеллою развратной,

Как Цинцинат с Корнелией теперь.

В такой-то век, столь мирный и приятный,

Среди столь доблестных граждан, в такой

Обители, при воплях к Благодатной,

Ниспослан я Марией и, в родной

Крестильнице помазанный елеем,

Я Каччьагвидой стал с минуты той.

Мне были братья Моронт с Элизеем;

Жену себе я взял с долины По,

Откуда мы и прозвище имеем.

Потом вступил к Конраду я в число

Его бойцов, и так покрылся славой,

Что возведен им в рыцари за то.

С ним вместе я сразился с злой державой

Тех нехристей, чей лютый меч гнетет,

По небреженью папы, ваше право.

Там нечестивый, гнусный сей народ

Снял груз с меня изменчивого мира,

К кому любовь так много душ гнетет, —

И перешел от мук я в область мира».

Как твой почет ни мал, о наша кровь,

Но если ты велишь собой кичиться

Нам на земле, где стынет в нас любовь,

То впредь тому не стану я дивиться,

Затем что я и в небе, где исток

Святой любви, тобою стал гордиться.

Ты — плащ, что станет скоро короток,

И, коль его не поновлять, в нем полы

Как раз обрежет ножницами рок!

Тем словом: «вы, что в Рим пустили школы,

Хоть в нем народ такому слову враг», —

Я слов моих возобновил глаголы.

Мадонна мне, поодаль став на шаг,

Улыбку той напомнила, кто, слыша

Женевры вздох, дала ей кашлем знак.

Я начал: «Вы — отец мой! Вы мне свыше

Внушили жар все высказать вполне;

Вы надо мной меня подняли выше.

Из стольких вы потоков радость мне

Вдруг влили в грудь, что рад я, что достало

Мне сил сдержать восторг мой в тишине.

Скажите ж мне, о дней моих начало,

Кто ваши предки и в который год

Рожденье ваше летопись вписала?

Как многочислен был тогда народ

И кто в родной овчарне Сан-Джьованни

Пред прочими снискал себе почет?»

Как жаркий угль пылает от дыханий

Могучих ветров, так во свете том

Блеск новый вспыхнул от моих ласканий.

И как для глаз он ярче стал огнем,

Так звонкой речью слаще, величавей,

Чем говорят новейшим языком,

Сказал: «С тех пор как провещалось „Ave“,

До дня, как мать моя, чей дух прият

Днесь в сонм святых, мне жизнь дала ко славе,

Наш Марс пятьсот и восемьдесят крат

Со Львом своим уже сходился вместе,

Чтоб вспыхнуть вновь у грозных Львиных пят.

Я с предками моими жил в том месте,

Где на годичных ваших торжествах

Смиряют бег коням в последнем сесте.

Сего довольно о моих отцах!

Но кто они, отколь пришло их племя —

О том молчать приличней в небесах.

Тот век всех годных несть оружья бремя,

Меж Марсом и Крестителем, едва

Даст пятую живущих в ваше время.

Зато кровь граждан, с коей уж слита

Кровь из Чертальдо, Камни и Фиггине,

Была в последнем ратнике чиста.

О, лучше б вам те местности доныне

Иметь в соседстве и не заключить

Галуцц и Треспиан в свои твердыни,

Чем мужика из Синьи вон сносить

И позволять рабу из Агульона

Свой жадный взор ко взяткам навострить.

Будь Курия, которой нет закона,

Не мачехой для Цезаря лихой,

А матерью, как сыну оборона,

За флорентинца выдал ли б какой

Себя торгаш? Нет, шел бы в Семифонти,

Где побирался дед его с сумой.

Досель сидели б в Монтемурло Конти,

Вмещал бы Черков их приход Акон

И в Вальдигреве жил бы Бондельмонти.

Всегда лежит в смешении племен

Источник зла для граждан: так сугубит

Смесь разных яств в здоровый вам урон.

И вол слепой себя паденьем сгубит

Скорей слепой овцы, и меч один

Порой верней, чем пять булатов, рубит.

Взгляни на Луни, Урбисалью, сын;

Их боле нет! И те же ждут невзгоды

И Кьюзи с Сенегальей средь руин.

Итак, узнать, как вымирали роды, —

Такая весть не есть уж новизна,

Коль вымирают грады и народы.

Для ваших дел такая ж смерть дана,

Как и для вас; но тихий ход скрывает

Ее от взоров; жизнь ведь не длинна!

И как луны влиянье обнажает

Иль кроет край приморского песка,

Так и судьба Флоренцией играет.

Так не дивись же, если я слегка

Коснусь тех флорентинцев, чьи заслуги

И славу тьмой окутали века.

Я видел Гречи, Кателлини, Уги,

Филиппи, Ормани и Альберик —

И в те дни славных мужей, как в их круге

Царило горе. Древен и велик

Твой дом, Саннелла, был и твой, Дель-Арка,

И ваш, Ардинии, Сольданьер и Бостик.

У тех ворот, где ныне в распре жаркой

Злодейства груз над всем так превозмог,

Что будет им погублена вся барка,

Жил Равиньяни — дом, отколь истек

Граф Гвид и те, что приняли с охотой

Прозванье Беллинчьона в поздний срок.

Уж Делла-Пресса управлял с заботой

И с знаньем дела; Галигай имел

В дому своем булаты с позолотой.

Был тот, в чьем гербе горностай пестрел,

Саккети, Джьоки, Фифакги, Баруччи,

И Галл, и тот, кто за подлог краснел.

Тот ствол, от коего пошли Кальфуччи,

Тогда велик был; были уж взяты

К курульским креслам Сици, Арригуччи.

В каком был блеске тот, кто с высоты

За гордость пал! Пестрят шары из злата

В Флоренции деяньях, как цветы.

Прославились и деды тех когда-то,

Что так жирели в консисторьях их,

Когда в церквах их не было прелата.

Тот наглый род, что был к бегущим лих,

Как злой дракон, а с тем, кто кажет зубы

Иль кошелек, бывал, как агнец, тих,

Уж восставал, хотя из черни грубой,

Так что великий Убертин Донат

От сей родни в гнев приходил сугубый.

Уж был на рынке Капонсак богат,

Фьезольский выходец, и как примеры

Для граждан были Джьюда и Франкат.

Теперь скажу, что вне уж всякой веры:

В наш кремль воротами входили мы,

Носившими названье Делла-Перы.

Все те, что приняли в свои домы

Барона герб — того, чье имя, званье

Воспоминаются в день праздника Фомы, —

Носили рыцарей его названье.

Но тот из них, кто перешел в народ,

Герб златом, окружить имел желанье.

Уж Импортун там был и Гвальтерот,

И Борго ваш доныне б был в покое,

Будь заперт в нем соседям новым вход.

Тот дом, что породил вам горе злое,

Правдивой местью смерть меж вас внеся

И вашу жизнь веселую расстроя,

Был сам в чести, как и его друзья.

О Бондельмонте! Как ты неудачно

Расстроить брак совету поддался!

Была б там радость, где теперь так мрачно,

Когда б Господь судил тебя снести

В глубь Эмы в день, как шел на пир ты брачный!

Но, видно, камень, падший на пути

Чрез мост, хотел, за мирные годины,

Флоренцию на жертву принести!

С такими-то людьми средь той общины

Флоренцию я видел в тишине

Такой, что не было для слез причины.

С такими-то людьми являлся мне

Народ, столь честный, славный, что цвет лилий

Вниз опрокинут не был на копье

И не алел в дни распрей от насилий».

Как приходил для подтвержденья слуха

К Климене тот, который научил

Родителей внимать их детям глухо,

Таков был я, и так я понят был

Мадонною и той лампадой вечной,

Что со креста спустилась для меня.

И Донна мне: «Излей весь пыл сердечный

И речь свою запечатлей сполна

Души твоей печатью безупречной,

Не с тем чтоб просветила нас она,

Но с тем, чтоб жажду, что тебя тревожит,

Открыл ты тем, от коих ждешь вина».

«О пращур мой, в ком Бог премудрость множит!

Как ясно нам, что трехугольник двух

Тупых углов вместить в себе не может,

Так все случайности твой видит дух

До их свершенья — видит их в том месте,

Где всех веков стоит недвижный круг.

Пока с Вергилием всходил я вместе

На холм, где исцеляют душ семью,

И в мир усопший с ним сходил, мне вести

Поведаны про будущность мою

Тяжелые! И хоть к ударам свыше

Себя я шестигранным признаю,

Все ж дух мой успокоился б, услыша,

Какой мне рок назначен, потому

Что стрел предвиденных полет к нам тише».

Так я сказал светильнику тому

И, как хотела Беатриче, прямо

Всю душу исповедовал ему.

Не притчами, в каких оракул храма

Ловил ум древних, прежде чем заклан

Был Агнец, искупивший грех Адама,

Но в слове ясном, правильном римлян

Был отческой любовью — осиянный

Ее улыбкой — сей ответ мне дан:

«Мир случаев, вращающийся в данной

Вам, смертным, области, отпечатлен

В Зерцале вечном в смене непрестанной,

Отнюдь не так, что Им он понужден,

Но как корабль, плывя средь океана,

Является в глазу изображен!

Оттоль, как сладко музыка органа

Течет в наш слух, так и мой взор годин

Твоих грядущих ряд зрит без обмана.

Как Ипполит был изгнан из Афин

Коварством мачехи свирепо-гневной,

Флоренцию покинешь ты, мой сын.

Уж то куют, того хотят душевно;

А кто кует, тот скоро и свершит

Там, где Христом торгуют ежедневно.

На пострадавших, как всегда, свалит

Молва вину; но будет грех деянья

Противу правды мщением раскрыт.

Покинешь все ты, вопреки желанья,

Что ты любил: вот первая стрела,

Которую извергнет лук изгнанья.

Как горек хлеб чужой и полон зла,

Узнаешь ты, и попирать легко ли

Чужих ступени лестниц без числа!

Всего ж сильней отяготить в неволе

Тебе плеча — сброд извергов, глупцов,

С которыми падешь ты в той юдоли.

Восстанет он — бездарен, глуп, суров —

Весь на тебя; но вот спустя немного

Не ты, а он падет с позором в ров.

Его скотство́ сам путь накажет строго,

Им избранный, и лучше, если б шел

Вне партий ты один своей дорогой.

Свой первый кров с пристанищем от зол

Найдешь в ломбардце, в муже, что всем ведом,

Чью лестницу покрыл святой Орел.

В его дому ты будешь чужд всем бедам:

Меж просьб и исполненьем их у вас

То будет первым, что везде шло следом.

Того увидишь там, в чью грудь влилась

Из сей звезды уж при рожденье сила

Свершить дела великие в свой час.

Но молодость его не проявила

Еще тех дел; еще лишь девять лет

Вращаются над ним небес светила.

Но прежде, чем великий Генрих вред

Найдет себе в гасконце, уж проявит

Презреньем злата он той силы свет.

Величество так высоко поставит

Его потом, что даже самый враг

Немой язык свой говорить заставит.

Жди от него, от дел его всех благ!

Преобразит судьбу всего он люда:

Вздохнет богач и оживет бедняк.

Заметь еще о нем и, как отсюда

Уйдешь, молчи о том...» — И то сказал,

Что очевидцу было б свыше чуда.

Потом прибавил: «Сын, истолковал

Я все, о чем ты слышал. Вот те козни,

Которым час почти уже настал!

Но не завидуй ближним, полным розни:

Дано продлиться доле дням твоим,

Чем их коварству придет суд не поздний».

Когда ж молчаньем намекнул своим

Мне дух святый, что доткана основа,

Которую я протянул пред ним,

Я начал вновь, как тот, кто, впавши снова

В сомнение, совета ждет от тех,

Чье сердце любит и помочь готово:

«Отец мой, вижу, как торопят бег

Ко мне беды — сразить меня ударом,

Тем злейшим, что я беззащитней всех.

И остеречься должен я, чтоб, даром

Свой милый край утратя, не пришлось

Моим стихом других обречь мне карам.

Там, в бесконечно-горьком мире слез,

И на горе, с ее ж вершины трудной

Мадонны взор меня на небо взнес,

И после в небе, путь свершая чудный,

Я то узнал, о чем коль расскажу —

Иных смутит рассказ мой правосудный.

Когда ж трусливо правде послужу,

Страшусь: от тех, для коих время наше

Уж будет древним, срам лишь заслужу».

И свет, в котором улыбался краше

Мой ценный клад, готов меня был сжечь,

Как солнца луч, в златой горящей чаше;

Потом сказал: «Пусть тем, кто мог навлечь

Себе позор, острей и жгучей оцта

Покажется твоя сначала речь,

Все ж расскажи, всю ложь отбросив, просто,

Без всех прикрас, видение свое,

И пусть себя там чешут, где короста.

Пусть с горечью сказание твое

На первый вкус; но кто ту пишу сварит,

Найдет потом живительной ее.

Так пусть твой крик, как ветр, сперва ударит

В те головы, что выше вознеслись,

И честь твою то в мире не состарит.

Представила тебе звезд наших высь,

И вся гора, и скорбные пещеры

Лишь души тех, что в славу облеклись,

Затем что ум людской вникать в примеры

Не любит там, где корень не открыт,

И речь о том, кто был безвестен, веры

В сознании людей не возбудит».

Уж ликовал блаженный дух, весь радость,

В мечтах своих; я ж, преданный моим,

В их горечи вкушал и неба сладость.

И та, кем был я к Богу возводим:

«Рассей мечты, — рекла, — и помни: вечно

Я близ Того, Кто всем отмщает злым».

К моей Заступнице сей глас сердечный

Привлек мой взор, и, сколько зрел любви

У ней в очах, не выражу, конечно,

Не потому что здесь слова мои

Бессильны — нет, но мощь воображенья

Теряет здесь все помыслы свои.

Одно сказать могу, что в те мгновенья,

Ее узрев, я вдруг свободным стал,

Все отложив земные попеченья,

Доколь восторг небесный, что сиял

На Беатриче, лик ей озаряя,

Мне отблеском всю душу наполнял.

Она ж, улыбки блеском поборая

Мой ум, вещала: «Вслушайся, зане

Не у меня в очах лишь сущность Рая».

Как здесь лицо являет страсть извне,

Коль та достигнет пламени такого,

Что душу вдруг охватит всю вполне,

Так я из молний светоча святого,

Пред кем стоял я, усмотрел следы

Желанья в нем повесть беседу снова.

«В ветвях, — он начал, — пятой сей звезды

На древе, жизнь приемлющем с вершины,

Чтоб вечно цвесть и приносить плоды,

Витают тех блаженных душ дружины,

Чьей славы гром так в мире был могуч,

Что Музы пели б их, как хор единый,

Смотри на крест, и ты узришь, как луч

Всех тех, чье имя стану называть я,

Сверкнет быстрей, чем молния из туч».

И я узрел, как брызнул свет с распятья

При имени Навина, и быстрей,

Чем в силах был то имя услыхать я.

И лишь был назван славный Маккавей,

Как в радости скатился за Навином

Другой огонь — как кубарь у детей.

Мой взор следил за Карлом с паладином

Орландом, вдруг сверкнувшими, как жар,

Как глаз следит за летом соколиным.

Потом Готфрид, Вильгельм и Реноар

Блеснули мне, в моем сверкнувши взоре,

С высот креста, и вождь Роберт Гвискар.

Затем, взлетев, смешался в душ соборе

Вещавший дух и доказал вполне,

Каким певцом он был в их звучном хоре.

И повернул я к правой стороне,

Желая знать, что делать Беатриче

Иль словом, иль чрез знак прикажет мне.

Но взор ее был полн таких величий,

Так радостен, что все затмил навек,

Что видеть в нем уж было мне в обычай.

И, как добро творящий человек

Зрит с каждым днем в веселии сердечном,

Как быстр его на добром поле бег,

Так, видя Донну в блеске бесконечном,

Я чувствовал, что больший с небом круг

Свершаю я в круженье быстротечном.

Как бледной девы лик меняет вдруг

Свой цвет, когда сойдет с него румянец

Стыдливости, так разлился вокруг

Передо мной, как серебристый глянец,

Цвет белый той умеренной звезды,

Шестой, куда был принят я, тосканец.

В сем факеле Зевеса, из среды

Витавших там, любовь их в искрах жара

Творила мне латинских букв ряды.

Как стая птиц, взлетев из крутояра,

Где ждет их корм, исканий долгих цель,

Приемлют вид то верениц, то шара,

Так в искрах тех, оттоле и отсель

Слетаясь с пеньем, хор святых слагался

В фигуры букв то D, то I, то L.

Под свой напев сперва он подвигался;

Потом, сложась в одну из букв, на миг

Умолкнувши, в том виде оставался.

О Пегасея неба! Твой язык

Дарует гениям век долгий славы,

Да будет род людской чрез то велик!

Пролей мне свет твой, да представлю, правый,

Те буквы так, как их я видел сам;

В мой сжатый стих влей блеск твой величавый.

Итак, явилось тридцать пять мне там

Согласных букв и гласных, и реченье

Я так прочел, как виделось очам.

«Diligite justitiam», — в мгновенье

Глагол и имя я прочел, потом:

«Qai judicatis terram», — в заключенье.

И в М сложившись в пятом слове том,

Построились все так, что мне казался

Юпитер в злато залитым сребром.

Отвсюду хор других огней собрался

К вершине М, и стали здесь огни,

Воспев Того, Кем сонм их направлялся.

И как в костре мешая головни,

Вздымает вихрь несметных искр, по коим

Привык гадать люд глупый искони,

Так здесь взвились мильоны светов роем,

Кто ниже мчась, кто выше к небесам,

Смотря каким их греет Солнце зноем.

И только светы стали по местам,

Из их огней и голову, и шею

Орла небес мне начертала там

Кисть некая; но кто же правил ею?

Никто, как Он, Кто образ придает

И гнездам птиц премудростью Своею.

Другой же сонм святой, что наперед

Над М собрался в лилию, движеньем

Чуть видимым восполнил символ тот.

О звезд краса! Сколь дорогим каменьем

Ты блещешь — в знак, что Правосудье в нас

Есть дар с небес, где днесь ты украшеньем.

Молю ж тот Ум, отколе излилась

Вся мощь твоя, молю, да зрит, откуда

Исходит дым, мрачащий твой алмаз!

Да грянет вновь он гневом против худа,

Чтоб домом купли не был Божий дом,

Сооруженный знаменьями чуда.

О рать небес, ее ж я зрю кругом,

Молись за тех, что в мире повсеместно

Увлечены все гнусным образцом.

Бывало, меч служил для брани честной;

Теперь им рубят хлеб то там, то здесь, —

Тот хлеб, что всем дает Отец небесный.

Но ты, затмивший смысл Писаний весь,

Знай: падшие за сад свой без боязни

И Петр, и Павел живы и поднесь.

Ты ж говоришь: «Я состою в приязни

С тем, кто в пустыне жил наедине

И кто плясуньей приведен был к казни,

А Рыбарь с Павлом неизвестны мне».

Сиял, простерши крылья, предо мною

Прекрасный образ, сливший тьмы дружин

Ликующих в единый пир собою.

И в нем сверкал дух каждый, как рубин,

Когда горит так солнце в нем, что глазу

Передает свой образ в миг один.

И то, о чем я перейду к рассказу,

Никто досель не измышлял, ничье

Перо, ничей язык еще ни разу.

Я зрел и слышал, как вещал свое

Мне слово клюв, и там, где Мы и Наше

Имел в уме, он пел мне Я, Мое.

Он пел: «За то что был я в жизни вашей

Правдив и благ, я в блеск таких лучей

Здесь облечен, каких нет в мире краше.

И о себе такую у людей

Оставил память, что и злых дружины

Ее все чтут, хоть и нейдут за ней».

Как с многих углей пышет жар единый,

Так мириады любящих духов

Мне лили глас один сквозь клюв орлиный.

И я: «О блеск негибнущих цветов,

Струящих мне одним благоуханьем

Все ароматы вечных сих садов!

Глад утолите мне своим дыханьем —

Тот глад, которым стражду столько лет,

Не находя услад моим желаньям.

Я ведаю, что если Правды свет

В зерцала царств других струится с неба,

То и для вас на нем покрова нет.

Вы знаете, в чем дум моих потреба,

Вы знаете, как алчу, полный мук

Сомнения, небесного я хлеба».

Как сокол, сбросивший с себя клобук,

Бьет крыльями, чело подъемлет смело,

Прихорошась и озираясь вкруг,

Так символ сей, сложившийся всецело

Из славящих Господню правоту,

Запел, как будто небо все запело,

И начал: «Тот, Кто положил черту

Вкруг бездны мира, тварью сокровенной

И явною наполнив бездну ту,

Напечатлеть не мог во всей вселенной

Так мощь свою, чтоб данных ей щедрот

Не превышал Он Словом несравненно.

То доказал и первый Гордый — тот,

Кто, твари всей быв выше без примера,

Не выждав света, пал, как терпкий плод.

Коль это так, то те, чья ниже сфера,

Суть малые вместилища Тому,

Кто без конца и Сам Себе есть мера.

И так ваш ум, который посему

Есть только луч Того, Кто все вмещает

В Самом Себе, по свойству своему

Той силою еще не обладает,

Чтоб глубже мог прозреть в Господень план,

Чем сколько сам себя Он проявляет.

Затем-то взор, который смертным дан,

Не глубже зрит в суд вечный, чем и око

Глядящего в глубокий океан,

Где видно дно от брега недалеко,

В средине ж бездн не видно: хоть оно

И в безднах есть, но скрыто там глубоко.

Где ясным небом света не дано,

Там света нет: там только тень от тела,

Там мрак один, там ядом все полно.

И вот тебе теперь лишь просветлело

В том тайнике, где Промысел скрыт навек,

Его же ты так ищешь неумело.

Ты мыслишь так: родился человек

На Инда берегах, но к тем пределам

Свет истины Христовой не притек;

Был человек тот чист душой и телом,

И, сколько зрит земная мудрость, он

Не согрешил ни помыслом, ни делом;

Скончался ж он без веры, некрещен:

За что же суд предаст его опале?

Где в нем вина, коль жил вне веры он?

Но кто же ты, что, севши в трибунале,

За сотни миль творишь свой суд вперед,

А видишь сам на пядень лишь, не дале?

Конечно, всяк, кто спор со мной ведет,

Не будь у вас Писания, за прагом

Тех книг святых сомненья лишь найдет.

О род людской, бредущий шатким шагом!

Дух первой Воли, сущий всеблагим,

Всегда с Собой един, как с высшим благом.

То праведно, что лишь согласно с Ним;

От созданных Он благ не ждет награды,

Но все творит Сам отблеском Своим».

Как вкруг гнезда кружится, полн услады,

Птенцов насытя, аист в высоте

И как птенцы к нему возводят взгляды,

Так, крыльями кружа, мой взор к себе

Влек благодатный образ — в нем же столько

Советов направляли крылья те.

Кружась, он пел и говорил: «Насколько

Непостижим тебе звук наших лир,

В той мере скрыт вам вечный суд». И только

Лишь смолк в огнях бессмертных райский пир

Святого духа, что в тот символ влился,

Которым Рим на весь прославлен мир,

Как вновь Орел: «К сим царствам не взносился

Досель никто, не живший во Христе

С Тех пор, как Он ко древу пригвоздился.

Пусть многие зовут: „Христе, Христе!“

Но от Него в день судный дале встанут,

Чем тот, кто век не слышал о Христе.

И эфиопы обвинять их станут,

Когда всех надвое разделят там:

Те внидут в рай, а те в геенну канут.

Что скажут персы вашим королям,

Как развернут тот свиток, где навечно

Уж вписано проклятье их делам?

Увидят там, меж дел твоих, конечно,

И то, Альберт, что впишут вмиг пером,

Как Прагу ты громил бесчеловечно.

Увидят там, как скорбью и стыдом

Подделкою монет мрачит всем взоры

На Сене тот, кто сгибнет под клыком.

Увидят там тот гордый дух, который

Шотландцам и британцам не дает

Внутри границ своих сидеть без ссоры.

Записан там разврат, в каком живет

Испанский принц и тот Богемец низкий,

Что никогда о чести не блюдет.

Записан там Хромец Иерусалимский,

Чьи доблести отметят цифрой I,

А оборот их цифрой М по-римски.

Записан там грех скупости и лжи

Того, под кем огнистый остров плачет,

Где долгие Анхиз покончил дни.

И, чтоб он знал, как мало здесь он значит,

Под титлами из букв короткий ряд

На малом месте много обозначит.

И каждому докажет с Дядей Брат,

Как грязные дела и род их славный,

И две короны на земле срамят.

И с Португальцем срам найдет там равный

Норвежский принц и Рашии князек,

Кто делает подлог в монете явный.

Ты б счастлив был, край венгров, если б мог

Снять гнет с себя! И ты, Наварра, горы

Поставь себе в оплот против тревог

И, чтоб твои в том убедились взоры,

Смотри, как слезы Фамагоста льет

И Никозия от их пса из Своры

Тех злых собак, к которым он так льнет».

Как скоро тот, кто светит в целом мире,

Так далеко на запад отойдет,

Что меркнет день со всех сторон в эфире,

Лишь им сперва сиявший небосвод

Внезапно нам являет звезд скопленье,

Которым блеск один лишь он дает.

Сей вид небес я вспомнил в то мгновенье,

Как символ мира и его вождей

Во клюве орлем кончил песнопенье;

Зане была здесь хором всех огней,

Еще сильней сверкнувших, песнь воспета,

Иссякшая из памяти моей.

О жар любви, горящей в ризе света!

Как пламенел ты в искрах огневых,

Чья песнь дыханьем дум святых согрета!

Когда же хор из камней дорогих

Шестой планеты, мне сверкавших в око,

В их ангельских колоколах затих,

Я внял как будто рокот от потока,

Бегущего по камням чрез наклон,

Являя силу своего истока.

И как творится в шейке цитры тон,

И как в свирели воздух от дыханий

Из скважины выходит в звуках вон,

Так, мне не дав сгорать от ожиданий,

Гул рокота вдруг подыматься стал

По шее орлей к области гортани.

И се — вид слов лишь этот гул приял,

Как орлий клюв уж так их произносит,

Как ждало сердце, где я их вписал.

«В тот орган мой, которым зрит и сносит

Орел земной блеск солнца, — начал он, —

Впери глаза, коль пищи ум твой просит.

В числе огней, из них же я сложен,

Тот сонм, чьим пламенем мой глаз так блещет,

Был степенью всех выше вознесен.

Сей, кто в моей зенице искры мещет,

Пел Господа и скинию носил

Из града в град, да всяк пред ней трепещет.

Здесь видит он, что значит сердца пыл;

Зане во сколько пел, палим любовью,

Во столько здесь наград он получил.

В дуге же сей, служащей глазу бровью,

Тот из пяти, кто к клюву ближе всех,

В утрате сына скорбь утешил вдовью.

Здесь видит он, какой великий грех

Не знать Христа: он понял, сколь сурово

Та жизнь казнит и сколько в ней утех.

А сей над ним в дуге, о коей слово

Веду я здесь, потоком горьких слез

Смерть отклонил, что уж была готова.

Здесь видит он, что тем суда утес

Не рушился, что Бог для человека

Суд дня сего на завтра перенес.

Другой за ним, вняв папе в гибель века

(Столь вредный плод решенье то дало!),

Принять решился вид и имя Грека.

Здесь видит он, что вытекшее зло

Из добрых дел ему здесь не вменилось,

Хоть целый мир к разгрому повело.

И этот там, где вниз дуга склонилась,

Есть тот Вильгельм, чью смерть оплакал край,

Где столько слез от двух живых пролилось.

Здесь видит он, как возлегает в рай

Правдивый царь, и видит то, сверкая,

Как молния средь этих орлих стай.

Поверит ли ваш мир, во мгле блуждая,

Тому, что Здесь троянский вождь Рифей

Мог пятым быть меж светочами рая.

Здесь видит он (что скрыто от людей)

Божественной любви святые цели,

Хоть дна и он не видит в бездне сей».

Как жаворонок с неба, полн веселий,

Сперва льет трель и, смолкнув вдруг, душой

В восторг приходит от последней трели,

Таким я зрел и оттиск пресвятой

Предвечной Радости, ее ж веленьем

Все, что ни есть, приемлет образ свой.

И хоть я виден был с моим сомненьем

Как цвет, укрытый под покров стекла,

Все ж дале ждать не мог с таким терпеньем,

Чтобы вопрос: «Что это?» — слух Орла

Не поразил, прорвавшись ненароком,

Причем все небо Радость вновь зажгла.

И Божий герб с воспламененным оком

Ответил мне, да сердцу моему

Не даст страдать в томлении жестоком.

«Ты веришь мне, я вижу, потому,

Что я сказал; но, веря мне невольно,

Не знаешь ты ни как, ни почему.

Ты сходен с тем, кто знает вещь довольно

По имени; но, коль не назовут,

Всех свойств ее не видит самовольно.

Regnum coelorum силой здесь берут;

Берется здесь в плененье Божья воля

Огнем любви, с надеждой в Божий суд,

Не так как в плен берется недруг с поля,

Но словно тот, кто сдался сам в любви,

Да сам пленит, себя в полон неволя.

Огнь первый с пятым у меня в брови

Дивят тебя, зачем они, как всякий

В сем месте, — члены ангельской семьи.

Ушли они из тел своих не в мрак

Язычества, но с верою в Того,

Кто придет взять, Кто взял уж гвоздий знаки.

Один из адских бездн, где ничего

Нет доброго, в свои вернулся мощи

За дивный жар живых надежд его —

Живых надежд, вложивших столько мощи

В мольбы к Творцу, во плоть его облечь,

Что Бог извлек его из адской нощи.

Познал сей славный дух, о коем речь,

Вернувшись в плоть, где прожил он немного,

Того, Кто мог из тьмы его извлечь.

Его ж познавши, возлюбил он Бога

Так пламенно, что, смерть прияв опять,

Достойным стал достичь сего чертога.

Другой же дух чрез Божью благодать,

Текущую из бездн такого тока,

Что первых волн никто не в силах знать,

Над всем поставил правду так высоко,

Что благодать возблагодать обрел

Прозреть он искупленье от порока.

И оное прозревши, брань повел

С язычеством зловонным так сурово,

Что всех корил блуждавших в мраке зол.

От трех он дев (у колеса десного

Ты видел их) крещенья дар извлек

Задолго до крещения святого.

О предизбранье Божье! Как далек

Твой корень для существ, которых взоры

Вполне не зрят, где первый твой исток.

О смертные, не будьте слишком скоры

В суждениях, коль мы, кто Бога зрим,

Всех избранных познать не можем хоры —

И счастливы незнанием таким;

Без зависти мы любим и коварства,

И Бог как хочет, так и мы хотим».

Так символом божественного царства —

Да будет слабый взор мой здрав и чист —

Ниспослана мне благодать лекарства.

И как певцу искусный гитарист

Аккомпанирует, чтобы струилась

Нежней мелодия, что поет артист,

Так помню, сколько эта речь ни длилась —

Как веки глаз согласно служат нам, —

Два светоча блаженных все искрились,

Колебля пламя этим в такт словам.

Мой взор, а с ним и дух мой, неуклонно

Стремясь лишь к Ней, прикован был вполне

К Ее лицу. Не улыбалась Донна;

Но: «Улыбнись я здесь, — сказала мне, —

Ты точно так погиб бы в злом погроме,

Как и Семела, пеплом став в огне.

Блеск красоты моей, что при подъеме

В дом вечности тем большим жжет огнем

(Как видел ты), чем выше мы в сем доме, —

Не уменьши теперь я силы в нем,

Пылал бы так, что весь состав твой бренный

Листвой бы стал, куда ударил гром.

Мы вознеслись к седьмой звезде нетленной,

Что, подо Львом пылающим кружась,

С ним купно льет всю мощь свою вселенной.

Впери ж свой ум по направленью глаз

И зеркалом их сделай для виденья,

Что явится в сем зеркале сейчас».

Кто ведает, какие наслажденья

Мой взор вкушал, на дивный глядя лик,

И как влекли меня иные рвенья,

Лишь тот поймет, как радостно я вник

В веленья Той, кем я ведом в эфире,

Одно другим уравновеся вмиг.

В кристалле том, что мир объял всех шире

И назван именем Владыки дней,

Когда мертва была неправда в мире,

Я златоцветную, в огне лучей

Зрел лестницу, в подъеме столь высоком,

Что взор не мог и следовать за ней.

И столько блесков с ступеней потоком

Текло по ней, что звезды все, что зрим

Мы на небе, как бы слились пред оком.

И как, инстинктом вызваны своим,

Вороны поутру летают вместе,

Чтоб обогрело солнце перья им.

Те — вдаль летя, чтоб там пропасть без вести,

Те — на места, с которых лишь снялись,

А эти — все кружась на том же месте,

Подобное я зрел, когда лились

К нам непрерывною рекою светы,

Различную заняв ступеней высь.

И некто, к нам приблизясь, в блеск одетый,

Столь просиял, что я подумал так:

«Хоть я и зрю любви его приметы,

Но Та, кто кажет мне, когда и как

Мне говорить, хранит сама молчанье;

Смолчу ж и я, покорности ей в знак».

Она ж, прозрев мой помысел в созерцанье

Того, Кто зрит все сущее вокруг,

Сказала мне: «Излей души желанье».

И начал я: «Хотя числом заслуг

Не стою я речей твоих, но ради

Дозволившей мне высказаться вслух,

О дух благий, что в пламенной ограде

Сокрыт от глаз, поведай мне: зачем

Приблизился ко мне ты с дальних стадий?

И почему молчит лишь в небе сем

Симфоний райских Божье восхваленье,

Гремевшее внизу по звездам всем?»

«Твой смертен слух, — сказал он, — как и зренье!

И как в лице у Беатриче нет

Улыбки здесь, так смолкло здесь и пенье.

Я, с ступеней сей лествицы сошед,

Иду почтить тебя своим приветом

В словах и в блеске, им же я одет.

Не больший жар любви явил я в этом;

Зане горят, судя по тем огням,

Иль равным жаром, иль сильнейшим все там.

Но высший дух любви, велевший нам

Слугами быть Правителя вселенной,

Творит здесь выбор, как ты видишь сам».

И я: «О, вижу, пламенник священный,

В чертогах сих любовью лишь одной

Творится все по воле неизменной!

Но вот чего не видит разум мой:

Почто лишь ты из пламенных сих горнов

Предизбран был исполнить долг такой?»

Едва успел я кончить, как, задернув

Свой лик сильнейшим блеском, светоч стал

Вращаться вкруг себя, как быстрый жернов.

И дух любви, в нем бывший, провещал:

«Луч Божества, на мне остановяся,

Проник во блеск, где я досель витал.

И мощь Его, с душой моей слияся,

Так надо мной взнесла меня, что зрю

Я сущность ту, отколь та мощь взялася.

Вот почему так радостью горю;

Зане насколько взор мой чист и светел,

Настолько ярким блеск я свой творю.

Но ни один, кого б ты здесь ни встретил,

Ни Серафим, что лик Господень зрит,

На твой вопрос вовек бы не ответил!

Узнай: ответ на то в себе таит

Пучина вечности, в ее же мраке

Тварь ни одна ответ сей не узрит.

Так и скажи земле, куда ты паки

Придешь, мой сын, да там не мнит никто

Прейти за грань, где меркнет разум всякий.

Здесь разум — свет, а там он — дым, ничто!

Так рассуди ж: того, что небожитель

Не ведает, поймет ли в мире кто?»

Так мой вопрос пресек благовеститель

Глаголом уст, вознесть лишь робкий зов

Дозволив: «Где ж была твоя обитель?»

«Близ родины твоей, у берегов

Италии, так гор встают подъемы,

Что снизу к ним несется гул громов.

От них отходит, Катрией зовомый,

Кряж гор, где храм, как пустынь, в прежний век

Был освящен, молитве дом знакомый».

Так в третий раз мне слово дух прорек

И продолжал: «К нему-то, устремляясь

На лоно Божье, с верой я прибег.

И соком лишь одних олив питаясь,

И зной, и хлад я ощущал едва,

Весь в созерцанье неба погружаясь.

Тот монастырь давал нам в рай сперва

Обильный плод; теперь он пуст, как вскоре

Поведает об этом всем молва.

Петр Дамиан, витал я в том соборе,

Как Петр Peccator жил в дому святом

Царицы нашей при Адрийском море.

Уж век почти кончал я в мире том,

Как шляпу ту приял против желанья,

Что к худшим переходит с каждым днем.

Шел, Кифа, ты, и ты, Сосуд избранья,

На проповедь, и бос, и нищ, и худ,

Питаясь пищей всякого даянья.

Теперь духовных под руки ведут

И подпирают им бока и спины:

Так тунеядцам тяжек всякий труд!

И чтоб в одной шли коже две скотины,

Их кони мантией покрыты, как они.

О, долго ль то потерпишь, Триединый!»

При сих словах все ринулись огни

Со ступеней, и разрослися шире

Краса и блеск, что были им сродни.

И, вкруг того столпившись в строй в эфире,

Столь громкий вопль воздвигли, что ни с чем

Тот страшный гром нельзя сравнить в сем мире:

Так оглушен был слух мой громом тем.

Подавлен ужасом, стремил я вежды

К моей Вожатой, как дитя бежит

Всегда лишь к той, где все его надежды.

И та, как мать, которая спешит

Рассеять страх в дрожащем, бледном сыне

Тем голосом, где нежность говорит,

Сказала мне: «Забыл ли, где ты ныне?

Ты в небесах, где благости лишь дух,

Где, что творится, все полно святыни.

Представь же, как ты стал бы слеп и глух,

Когда б пел хор и я б здесь улыбалась,

Коль вопль один так оглушил твой слух!

И ведай ты, что в вопле выражалось,

То понял бы, сомненьем не греша,

Что скорое в нем мщенье призывалось.

Здесь рубит меч ни медля, ни спеша:

Он медлен тем, кто видит в нем спасенье,

И быстр для тех, в ком в трепете душа.

Но обрати теперь я к прочим зренье,

И если взор вперишь ты в небеса,

Великих душ увидишь там скопленье».

В угоду ей возвел я очеса

И зрел сто сфер, в которых от слиянья

Их отблесков росла лишь их краса.

Я был, как тот, кто острие желанья

В себе таит и, в страхе, чтоб не быть

Докучливым, молчит средь ожиданья.

И украшавший тех жемчужин нить

Их больший перл предстал мне, чтоб напрасно

Души моей желаньем не томить.

И был мне глас: «Когда б ты зрел так ясно,

Как я, ту благость, ею ж мы горим,

Ты б выразил уж мысль свою мне гласно.

Но, чтоб скорей ты с чаяньем своим

Достиг высокой цели, без расспроса

Решу сомненье, коим ты томим.

На склон горы, где высится с утеса

Кассино, встарь заблудших шли стада,

Глядевшие на дело веры косо.

И первый я внес Имя то туда,

Что пролило во мраке многобожья

Свет истины, вознесшей нас сюда.

И благость мне так просияла Божья,

Что злых богов, прельстивших смертных род,

Я в городах окрестных сверг с подножья.

Во всех огнях здесь блещет хоровод

Теологов, пылавших без измены

Огнем, дающим цвет святой и плод.

Здесь Ромуальд, Макарий здесь сочлены

Семьи моей, соблюдшие вполне

Сердца свои, аббатств замкнувшись в стены».

И я ему: «Любовь, какую мне

Ты льешь в словах, и блеск с благим приветом,

Который здесь я в каждом жду огне,

Расширили так сердце мне, как летом

Дает луч солнца розе молодой

Всю мощь свою, чтоб цвесть ей полным цветом.

Вот отчего молю я, отче мой,

Будь благостен, дозволь мне на мгновенье

Увидеть здесь открытым образ твой».

И он мне: «Врат, столь жаркое моленье

Исполнится в последней сфере; там

И я, и ты найдем всех дум свершенье.

Там совершен, безгрешен, свят и прям

Всяк помысел наш; и все, что есть лишь в мире,

Там в полноте предвечной зримо нам.

Без полюсов, тот край — пространств всех шире,

И лествица, верх коей улетел

От глаз твоих, исчезла там в эфире.

И патриарх Иаков также зрел

Взнесенным верх ее к святому прагу,

Когда на ней сонм ангелов кипел.

Но от земли никто не хочет шагу

Ступить по ней, и мой Устав для братств

Там пишется, чтоб портить лишь бумагу.

Обращены, всех ради святотатств,

В кули муки прогнившей капюшоны,

В разбойничий вертеп — дома аббатств.

Но лихоимством Божьи так законы

Не рушатся, как тем плодом, каким

Сердца теперь монахов заражены.

Встарь, что имела, Церковь лишь одним

Молящим ради Бога назначала,

А не своим иль худшим, чем своим.

Теперь плоть смертная столь дряблой стала,

Что для того, чтоб дуб свой желудь дал,

Уже благих начал там слишком мало.

Петр без сребра и злата начинал,

А я — молитвой и постом, и смело,

Хоть в нищете, Франциск смиренных звал.

И коль сличишь, как начал каждый дело,

С тем, что теперь, — поймешь, что на земле

То стало черным, что бывало бело.

Впрямь Иордан потек уж вспять в русле!

Но моря бег пред Богом бесконечно

Чудеснее, чем помощь в этом зле».

Так он сказал и отлетел навечно

В свой сонм, и сонм с ним слился в торжество;

Потом, как вихрь, все взвилось быстротечно.

По знаку Донны, по стопам его

По лествице взлетел я: победила

Так мощь ее во мне все естество!

И здесь, где нас естественная сила

Возводит вверх и сводит, с чем сравню

Я скорость, что меня здесь окрылила?

Читатель мой! Так верно, как горю

Вновь зреть триумф, о нем же, многогрешный,

Лью столько слез и, каюсь, в перси бью —

Ты б из огня не вырвал перст так спешно,

Как быстро я вознесся в знак святой,

Что за Тельцом свершает путь успешный.

О слава звезд! О свет, чреватый той

Великой силой, под ее ж охраной,

Каков ни есть, возник весь гений мой!

При вас восход, при вас закат румяный

Свершил отец всей жизни — в первый раз,

Как воздух я вдохнул родной Тосканы.

И здесь, где благость так мне излилась,

Что я взнесен в тот круг, что вас вращает,

Мне суждено на долю видеть вас.

К вам в этот час душа моя взывает —

Дать силу ей исполнить трудный шаг

В тот мир, куда так сердце увлекает.

«Так близок ты к пределу крайних благ, —

Вещала мне Мадонна, — что вначале

Ты должен с глаз рассеять всякий мрак.

Взгляни же вниз и прежде, чем ты дале

Взлетишь, смотри, какой обширный мир

У наших ног оставили мы вмале.

Пусть с радостным ты сердцем, как на пир,

Войдешь в триумф, что в небе протянулся,

Несясь, как вихрь, чрез круглый сей эфир».

Тут на семь сфер я взором оглянулся

И шар земной узрел; но, увидав,

Как мал он видом, горько улыбнулся.

И лучшим я считаю тот устав,

Где он не ценится, и в чьем предмете

Другая цель, поистине тот прав.

Латоны дщерь там зрел я в ярком свете

Без тени той, которой я введен

В мысль ложную о пятнах в сей планете.

Не ослеплял твой сын, Гиперион,

Там мне очей; там Майя и Диона

Вблизи его вращались с двух сторон.

Там зрелся мне Юпитер, друг закона,

Между отцом и сыном, и вполне

Я понял там их ход средь небосклона.

Все семь планет являли, как они

Громадны там, и как в движеньях скоры,

И на каких пространствах в вышине.

Площадка ж та, где мы ведем раздоры,

Пока в кругу я Близнецов парил

Предстала вся — моря, холмы и горы.

В прекрасный взор тут взоры я вперил.

Как птичка-мать в ветвях любимой сени

На гнездышке покоя чад своих,

Пока весь мир мрачат ночные тени,

Чтоб поскорей взглянуть на дорогих

И с радостью летать на труд тяжелый:

На поиск корма, чем насытить их,

Предупреждает день на ветке голой

И жадно ждет, чтоб солнышко зажгло

Скорей восток огнем зари веселой,

Так и Мадонна, вверх подняв чело,

В ту сторону взирала со вниманьем,

Где медленней светило дня текло.

И, поражен Мадонны созерцаньем,

Я то постиг, что ощущает тот,

Кто полн надежд и счастлив ожиданьем.

Но краток был меж двух моментов ход —

Меж ожиданьем и надежд свершеньем, —

Как стал яснеть все ярче неба свод.

И Донна: «Вот приходит с ополченьем

Триумф Христа! Вот полный сбор плодов,

Взлелеянных всех этих сфер вращеньем!»

И лик ее, как пламя, стал багров,

И радостью так очи стали полны,

Что выразить ее нет в мире слов.

Как в полнолунье, в полночь, в час безмолвный,

Лик Тривии смеется с горних мест

Меж вечных нимф, глядящих с неба в волны,

Так видел там над тысячами звезд

Я Солнце то, Что всех дарит их светом,

Как наше здесь льет звездам свет окрест.

И Существо в живом сиянье этом

Светилось мне, столь яркий блеск лия,

Что долу взор склонил я в забытье там.

«О Беатриче, вождь, о жизнь моя!»

И мне она: «Тебя та Мощь сразила,

Пред нею же не устоит ничья.

Премудрость здесь и пресвятая сила.

Отверзшая на небо путь с земли,

Где скорбь по нем так долго всех томила».

Как с туч огонь срывается вдали,

Расширясь так, что в них ему уж тесно,

И в дол летит, природе вопреки,

Так разум мой, от пищи той небесной

Расширившись, сам вышел из себя,

И чем он стал, то было мне безвестно.

«Открой глаза; смотри, чем стала я;

Ты столько зрел, что боле не опасно

Сносить мою улыбку для тебя».

Я был, как тот, пред кем парит неясно

Забытый сон, и кто, тревожим им,

Его припомнить силится напрасно,

Когда я внял словам ее святым,

Столь радостным, что внес я их в скрижали

Тех вечных книг, где прошлое храним.

И если б мощь все языки мне дали,

Которых вкус млеком с Парнасских скал

С Полимнией все Музы услаждали,

И тысячной я б доли не сказал,

Святую ту улыбку воспевая

И лик святой, когда он просиял.

Так я, как путник прыгает, встречая

Овраги, сам с поэмою своей

Здесь делаю скачки в картине Рая;

Но кто поймет всю тяжесть темы сей

И как под ней бессильны смертных плечи,

Тот мне простит, коль дрогну я под ней.

Тот путь, где смело челн мой и далече

Летит средь волн, тот путь не для ладьи,

Где кормчий хил и бурь страшится встречи.

«Зачем влюблен так в очи ты мои?

Взгляни на сад пленительный, где снова

В лучах Христа все ветви расцвели!

Здесь Роза, в ней же плоть бысть Божье Слово;

Здесь лилии, чей аромат туда

Вам путь открыл, где небо всем готово».

Так Беатриче. Я же, ей всегда

Покорный, слабых глаз борьбу с лучистой

Средою вновь повел не без труда.

И мне, как бы стоящему под мглистой

Грядою туч, прорвавшийся сквозь них

Луч солнца вдруг представил луг цветистый,

Явились вихри светов огневых

Возженных свыше излияньем славы,

Хоть я не зрел, кто возжигает их.

О Сыне Божий, взнесся, величавый,

Ты высоко, чтоб в немощность мою

Влить силу зреть простор Твоей державы.

Прекрасный цвет, чье имя я пою

И вечером, и утром, взор мой шире

Вдруг отворил, да больший пламень зрю.

Но лишь предстал очам моим в эфире

В величии и в блеске свет Звезды,

Все победившей в том и этом мире,

Как светоч свергся из небес среды

И над Звездой стал в образе короны,

Вкруг начертав из пламени бразды.

Сладчайшие земных мелодий тоны,

Ласкающие слух наш, как зефир,

Я б счел за гром, прорвавший туч препоны,

В сравненье с музыкой небесных лир,

Венчавших звуками Красу сапфира,

От коей стал сапфирней весь эфир.

«Я, ангелов любовь, пою с эфира

С той радостью, какой пылала Ты,

Нося во чреве Упованье мира.

И буду петь, Царица правоты,

Тебе, доколь Ты с Сыном и в святые

Страны небес льешь славу с высоты».

Так гласом неким песни круговые

Взносилися, и, вслед его похвал,

Воскликнули огни небес: «Мария!»

В порфире царской, ею ж одеял

Господь вселенную, и в ней лучами

Светлейшими Дух Божий просиял,

Край внутренний в такой дали над нами

Был утаен, что с точки, где я был,

Его границ не прозревал очами.

И следовать очам не стало сил

За пламенем, венчанным диадимой,

Когда он к Сыну в небо восходил.

И как младенец, матерью кормимый,

Насытившись, ручонки тянет к ней,

Чтоб выразить любовь свою к родимой,

Так светочи вершиною своей

Тянулись ввысь, все изъявляя радость

Своей любви к Марии средь огней.

И предо мной взыграли тут, как младость,

«Regina coeli» сладко так запев,

Что не забыть мне ввек тех звуков сладость.

О, счастлив пахарь, сбор пожать успев

Обильнейший семян там, где когда-то

Он совершить сумел их добрый сев!

Здесь познают, сколь то богатство свято,

Что собрано в слезах, о Вавилон,

В твоем плену, где брошено лишь злато.

Здесь, у Христа, Марией вознесен,

Заветом Ветхим й Заветом Новым,

Свою победу торжествует он,

Ключей хранитель к царствам сим Христовым.

«О, к вечери великой Агнца званный

Союз святых, да утолится в ней

Ваш глад духовной пищей невозбранной!

Коль волей Божьей предвкушает сей

Лишь то, что с трапез ваших упадает,

Хоть и живет еще он меж людей,

То, видя, сколь безмерно он страдает,

Уймите в нем пыл жажды, ниспослав

Хоть каплю вод! Ведь он их ожидает».

Так Донна к ним. И, образ сфер приняв,

Вкруг полюсов недвижных светы хором,

Как сонм комет, вскружились, запылав.

И как в часах колеса с их прибором

Так движутся, что чуть ползет одно,

Другое же летает перед взором,

Так души те, вращаясь не равно

Стремительно, являли мне мельканьем

Своим блаженство то, что им дано.

Но на одной, всех краше одеяньем,

Столь яркий огнь блаженства я узрел,

Что он затмил все прочие сияньем.

И, трижды Донну увенчав, он пел

Божественно; и был так голос сладок

Что смолкнуть здесь фантазии удел.

Не приведет перо здесь дум в порядок:

Все краски дум, не только что ручей,

Здесь слишком резки для столь нежных складок.

«Сестра святая! В той мольбе твоей

Такой огонь любви, что, глас твой слыша,

Отторгся я от дивной сферы сей».

Дыханьем уст, вращаясь тише, тише,

Огнь благостный так Донне дал ответ,

Вещая то, что написал я выше.

И та: «О муж великий, вечный свет

Кому вручил ключи к сим царствам чудным

Спаситель наш, на землю с неба сшед!

Спроси его, по легким или трудным

Вопросам веры, ею ж утвержден

Ты по морю ходил пред Правосудным.

Как тверд в любви, надежде, вере он,

Тебе не тайна: видишь в полной мере

Его — как бы в тебе он отражен.

Но как лишь вера отверзает двери

Гражданам в рай, то благо говорить

Во славу ей теперь ему о вере».

Как бакалавр, готовясь в спор вступить,

Молчит, вопрос магистра ожидая,

Чтоб дать ответ, а не судьею быть,

Так я, пока вещала неземная,

В уме сбирал все знания свои,

Кто был мой вопрошатель дивный, зная.

И он: «Христов раб добрый, объяви,

Скажи мне: что есть вера?» Вопрошенный

Дыханьем света, взвел глаза свои

К нему, взглянув на Донну, весь смущенный;

Из сердца кладезей да пролью

Я мыслей волны — знак мне был от Донны.

«Та благодать, чьей властью предстою

Пред первым воином, да даст мне силы

Изречь, — я начал, — исповедь мою».

И продолжал: «Как пишет брат твой милый,

С кем, отче, Рим ты вывел из цепей

(Слова ж его суть истины мерила!),

Есть вера — сущность чаемых вещей

И аргумент невидимых; в сем смысле

Я понимаю свойство веры всей».

И был мне глас: «Мнишь верно! Но размысли

И объясни: зачем отнес ее

Ты к сущностям и аргументам мысли?»

И я ему: «Те глубины и все,

Что мне воочью кажут эти сферы,

Так скрыты там, что все их бытие

Мы познаем лишь с помощью веры,

Надеждою венчанной; потому

Я сущностей даю ей все размеры.

От веры этой надлежит уму

Без доказательств мыслить; потому-то

Как аргумент — и веру я приму».

И был мне глас: «Будь в мире всем вдохнуто

Ученье веры в чистоте такой,

Затихла б там и всех софистов смута».

Так лился дух мне из любви святой,

И вслед затем: «Испробовав заране

Металл и вес монеты золотой,

Имеешь ли, скажи, ее в кармане?» —

«Да, — я сказал, — и так она цела

И блещет так, что фальши нет в чекане».

Там воссияв, где глубь его была,

Так светоч мне: «Но камень драгоценный,

Чем зиждутся все добрые дела,

Отколь ты взял?» И я: «Тот огнь священный

Святого Духа — Им же озарен

Книг ветхих, как и новых лист нетленный —

Есть силлогизм, которым убежден

Так сильно я, что пред его основой

Уж всякий довод остроты лишен».

И был мне глас: «Коль ветхою и новой

Посылкою ты убежден вполне,

То как ты в них прозрел святое слово?»

И я: «Ту истину раскрыли мне

Их действия: природа не ковала

Железа здесь, не грела на огне».

И свет: «Скажи, что ж ум твой убеждало

В тех действиях? Одно ли только то,

Что доказать еще должно сначала?»

«Коль христианство в мире разлито

Без всех чудес, — я рек, — то в чудотворном

Том действии все чудеса — ничто!

Затем что, беден, нищ, в посте упорном,

Ты насадил свой сад, хоть с давних пор

В нем виноград разросся диким терном».

Тут «Бога хвалим» весь небесный двор

Воспел с такой мелодией напева,

Как может петь лишь в небе райский хор.

И князь небес, кто искусом, без гнева,

Мне с ветви к ветви так помог влезать,

Что достигал уж я вершины древа,

Вновь провещал: «Господня благодать,

Ведя твой ум, тебе уста досюда

Отверзла так, как должно отверзать,

И выдержал ты искус свой нехудо;

Но исповедуй: веруешь в Кого?

И веру ту заимствовал откуда?»

«Отец святой, ты ныне зришь Того,

В Него же так ты веровал, что спешней

И юноши нисшел во гроб Его!»

Так начал я: «В стране ты хочешь здешней

В нас веру зреть до самого конца

В источниках ее и форме внешней.

Мы веруем в единого Творца,

Предвечного, Кто небеса вращает

Любовию и волею Отца.

Нас физика так верить научает

И метафизика; но паче мы

Так веруем, зане нам то внушает

И Моисей с пророки, и псалмы,

И весь Завет, и ваши все посланья,

Где Дух Святой вам озарил умы.

И в три Лица мы веруем в слиянье

Во Троице, где три едино суть,

Где sunt и est возможны в сочетанье

Ту тайную божественную суть

Евангельским ученьем вашим в мире,

Я, как печать, приял себе на грудь.

Вот тот исток, та искра, что все шире

Во мне растет, чтоб огнь воспроизвесть,

Да блещет в сердце, как звезда в эфире».

Как господин, кто, выслушавши весть

Приятную, объемлет с восхищеньем

Слугу за то, что поспешил донесть,

Так и меня, благословляя пеньем,

Апостольский венчал три краты свет,

Пред кем я речь держал, его ж веленьем:

Так был ему приятен мой ответ!

Удастся ль мне священною поэмой

(На ней же длань и неба, и земли,

Так что иссох я весь под трудной темой)

Осилить, тех, кто в злобе заперли

Мне вход в овчарню, где я спал ягненком,

Как враг волков, что с нею брань вели:

В другом руне я б был при клике громком,

Вернувшись, как поэт, во храме том,

Где был крещен, увенчан в честь потомкам.

Там в недра веры, в ней же познаем

Мы Господа, вступил я, и Петровым

Здесь за нее был осенен огнем.

Тут огнь другой одел нас блеском новым,

Лиясь из сфер, отколь пред сим в огне

Нисшел глава наместникам Христовым.

И, вся восторг, сказала Донна мне:

«Смотри, смотри: вот воин, чьи заслуги

В Галицию влекут вас на земле».

Как голубок, слетев к своей подруге,

К ней ластится, воркуя и кружась,

Чтоб выразить тем радость друг о друге,

Так увидал я, как небесный князь

С другим вельможей — оба в месте этом

Сошлись, небесной пищей веселясь.

И на привет ответивши приветом,

Стал coram me безмолвно каждый лик,

Так что мой взор был ослеплен их светом.

С улыбкой Донна молвила в тот миг:

«О дивный свет, писавший нам всех прежде

Об изобильи наших базилик!

Благовести с высот их о надежде;

Зане ты был ей символом в горах,

Где в светлой трем Христос предстал одежде».

«Подняв главу, рассей бесплодный страх!

Кто к нам грядет сюда из смертных страды,

Тот да созреет в наших здесь лучах». —

Из пламени второго глас отрады

Так лился мне; я взор возвел к горам —

Взор, что сперва поник от их громады.

«Коль в благости наш Самодержец Сам

Ввести тебя до смерти соизволил

К Его князьям в таинственный Свой храм,

Затем чтоб ты, кому Он зреть дозволил

Двор истинный, всем любящим душой,

Как и себе, надежду в сердце пролил,

То объясни: что есть она? Открой,

Как цвет ее цветет? Отколе сила?» —

Так продолжал все тот же свет второй.

И Добрая, кто перья укрепила

В крылах моих к полету, мой ответ

Своим ответом так предупредила:

«В воинствующей Церкви сына нет,

Кто б был, как он, надеждою так полон,

Как вписано в том Солнце, где наш свет.

Вот почему узреть Сион пришел он

Из страшной тьмы Египта, прежде чем

Срок службы Церкви до конца довел он.

В других вопросах, заданных не с тем,

Чтоб знать его, но чтоб донес он тленью,

Сколь любишь ты надежду сердцем всем,

Нет трудности, ни пищи самомненью,

Так пусть же он решит их сам, и Бог

Да даст ему глагол к благовещенью».

Как ученик с охотой, без тревог

Учителю свое являет знанье,

Чтоб тот судить его успехи мог:

«Надежда есть, — сказал я, — ожиданье

Благ будущих, которые дарит

Нам благодать заслугам в воздаянье.

Из многих звезд лиясь, мне в сердце влит

Тот свет всех прежде — тем, кто воспевает

Вождя вождей, верховнейший пиит.

„Sperent in te, — в псалме он восклицает, —

Господне имя знающие все!“

С моей же верой кто ж Его не знает?

Надежды росу ты в своем письме

Мне пролил так, что орошаю в мире

Я всех дождем, рожденным в сей росе». —

Так я сказал; меж тем в своей порфире

Весь трепетал того огня пожар

И вспыхивал, как молнии в эфире.

И дух: «Любовь, во мне питая жар

К той силе, с коей, не смущен испугом,

Я встретил смерть и пальму принял в дар,

Влечет меня с тобой, надежды другом,

Речь продолжать, и потому скажи:

Каким надежду очертил ты кругом?»

И я: «В Святом Писанье ей межи

Очерчены, а здесь — ее основы!

Для чистых душ, в ком нет пред Богом лжи,

Для тех (сказал Исайя) готовы

В Его земле сиянья двух одежд;

Земля ж Его — в сей жизни вечно новой.

Еще подробней брат твой, полн надежд,

В том месте, где о белых пишет сто́лах,

Виденье то открыл для наших вежд».

Лишь кончил я, как вдруг при тех глаголах

«Sperent in te», раздался глас с вышин,

И вторилась та песнь на всех престолах.

И блеск такой лился из тех дружин,

Что, будь кристалл такой же в знаке Рака,

Весь зимний месяц был бы день один.

Как дева, встав, плясать идет без знака

Унылости, не ради суеты,

Но чтоб почтить невесту после брака,

Так яркий блеск спускался с высоты

К двум светочам, вращавшимся на месте,

Согласно с чувством дивной той четы.

В кругу их с пеньем блеск слиялся вместе,

И Донна взор вперила в сей фиал,

Безмолвная, подобная невесте.

«Вот тот, кого на грудь Свою приял

Наш Пеликан! Вот тот, кого Бог-Слово

Сам со креста в великий сан избрал». —

Так Донна мне; но, говоря то слово,

Как и потом, все не сводила глаз

Со светоча, внимать ему готова.

Что с тем бывает, кто в затменья час

На солнце зрит, чтоб видеть, все ль затмилось,

И зрения лишается тотчас, —

То ж и со мной, при блеске том, случилось.

И глас мне: «Зреть тебе так тяжело

За то, что ждешь того, что вам лишь мнилось.

Как персть, мое там тело в персть легло

И будет там, доколь с уставом вечным

Сравняется блаженных душ число.

Два Света лишь к блаженствам бесконечным

В двух одеяньях вознеслись, о чем

Так и скажи в том мире всем беспечным».

При сих словах круг, пышущий огнем,

Пришел в покой, а с ним и сладость пенья

Триады душ, слиявших голос в нем,

Так, чтоб избегнуть скал иль утомленья,

Усердные гребцы бросают вмиг,

Послыша свист, все весла без движенья.

О, как мой ум взволнован был в тот миг,

Когда, взглянув, чтоб видеть Беатриче,

Я зреть не мог ее прекрасный лик,

Хоть был при ней и в мире сих величий.

В боязни, что совсем мой взор погас,

Я из огня пылавшего, в котором

Потух мой взор, заслышал тихий глас,

Сказанный мне: «Пока прозришь ты взором,

Который вдруг ослеп в моем огне,

Утрату глаз заменим разговором.

Итак, начни. В какой, скажи, стране

Цель дум твоих? Сперва ж узнай, что зренье

Ослабил ты, а не убил вполне.

Во взоре той, кто вождь твой в сем паренье,

Есть чудный дар, которым обладал

Анания, что Павлу дал прозренье».

«О, пусть же рано ль, поздно ль, — я сказал, —

Спасет мне очи внесшая в их двери

Мне в грудь огонь, чтоб вечно в ней пылал!

То Благо, что здесь льется в каждой сфере,

Есть Альфа и Омега книги той,

Где я постиг любовь в различной мере».

И тот же глас, который страх немой

Прогнал по мне, вдруг темнотой обвитом,

Вновь звал меня к беседе начатой,

Сказав: «Просей же боле частым ситом

Здесь мысль свою. Скажи, как ты постиг

Свой лук направить к целям столь сокрытым?»

И я: «Ученье философских книг

И голос тот, что с неба к нам взывает,

Мне той любви раскрыли светлый лик.

Зане кто благом Благо то считает,

Тот любит уж Его, и тем сильней,

Чем боле благ Оно в себе вмещает.

Вот этих благ, столь щедрых в мзде своей,

Что всякий дар, что с Благом тем не связан,

Есть только отблеск от Его лучей,

Искать тех благ всего сильней обязан

В любви своей ум каждого, кто зрит

Свет правды сей, коль раз ему указан.

Свет правды сей в уме моем раскрыт

Был тем, кто мне сказал, что, как основа,

В созданьях вечных дух любви разлит.

То мне раскрыл и глас Святого Слова,

Кто Моисею о Себе вещал:

„Мою ты славу узришь без покрова“.

Раскрыл и ты, когда ты возвещал

О тайнах неба весть всему живому

В Евангелье превыше всех похвал».

И был мне глас: «По разуму людскому

И по Писаньям, сходным с ним, блюди

Любовь свою к Владыке пресвятому.

Но нет ли струн иных в твоей груди,

К Нему тебя тянувших? Чем явилась

Душа твоя, скажи мне, в той любви?»

Святая мысль Орла небес не скрылась

От глаз моих, и понял я, к чему

В сей исповеди речь его клонилась.

«Язвленья все, — я отвечал ему, —

Что клонят к Богу дух нелицемерный,

Любовь внушали сердцу моему.

Все бытие мое, весь мир безмерный

И смерть Его, да оживу я с Ним,

И все, на что надеется всяк верный,

Со сказанным познанием живым —

Влекли меня из волн любви превратной

К прямой любви, как к пристаням святым.

Люблю настолько листьев цвет приятный,

Каким одел Садовник вечный сад,

Насколько благ Он льет им, благодатный».

Лишь смолк я, как наполнился весь град

Небесный пеньем, как немолчным плеском,

И возгласила Донна: «Свят! Свят! Свят!»

Как сон бежит от нас при свете резком,

Затем что вновь мощь зренья восстает

С лиющимся по тканям глаза блеском,

И как нам взор впросоньи свет гнетет

(Так незаметно сон прошел), покуда

Сужденье к нам на помощь не придет,

Так с глаз моих весь сор, как силой чуда,

Смела Мадонна блеском светлых глаз,

На тысячи сверкнувших миль отсюда.

И все ясней я видеть стал в тот раз.

И я спросил, испуган, чтоб открыла,

Кто был четвертый пламень подле нас?

И Донна мне: «В лучах сего светила

Ликует в Боге первый дух из всех,

Когда-либо созданных первой силой».

Как ветер клонит ветку — но успех

Его недолог: рвется, поднятая

Упругостью, вверх ветвь та без помех, —

Так, внемля ей, подавлен был сперва я;

Но был смущенью положен конец

Желаньем весть беседу с сыном рая.

«Отколь, — я начал, — ты, кого Творец

Создал уж зрелым? Отче первозданный,

Всем женам ты и свекор, и отец!

Молю, ответь, прозрев в мой ум туманный,

На мой вопрос, затем лишь скрытый мной,

Что внять хочу скорей твой глас желанный».

Порой, коль бьется зверь под пеленой,

Его шаг каждый знает любопытный,

Смотря, как зверь покров волнует свой,

Так мне являл и дух сей первобытный

Сквозь огнь всю силу радости своей

Жар утолить мне жажды ненасытной.

И огнь дохнул: «Едва ли б что ясней

Ты видеть мог, чем я в сем покрывале

Зрю мысль твою, хоть ты молчишь о ней.

Я зрю ее в правдивом том зерцале,

Что отражает все стеклом своим,

Само ни в чьем не отразясь кристалле.

Ты хочешь знать, за сколько лет пред сим

Вселен я в сад, в который ты столь длинной

Шел лестницей, Мадонной возводим?

И долго ль сад мне тешил взор невинный?

Чем на себя воздвиг я в небе брань

И создал я какой язык старинный?

Мой сын, не тем, что поднял дерзко длань

Я к яблоку, я изгнан в мир тернистый,

А только тем, что преступил за грань.

Скорбел четыре тысячи и триста

Два оборота солнечных я в мгле,

Отколь Вергилий вызван сей Пречистой.

И девятьсот, и тридцать раз, в числе

Других планет, я солнца зрел движенье

Годичное, пока жил на земле.

Язык, что был в моем употребленье,

Стал мертвым, прежде чем Нимвродов род

Задумал дикое столпотворенье:

Затем что все, что ум ваш создает,

По свойству вашему меняться в деле,

Согласно с небом, долго не живет.

Природа хочет, чтоб вы речь имели;

Но ту ль, иль эту — то она дарит

На выбор вам согласно вашей цели.

До моего прихода в адский скит

El назывался Бог, благоволивши

Мне радость дать, которой я повит.

Потом Eli Бог назван, и не диво —

Нрав смертных то же, что на ветвях цвет:

Один спадет — другой развился живо.

Я на горе, которой выше нет,

Чист и в грехе, жил с утра дней младого

До часа, что идет шестому вслед,

Когда квадрант меняет солнце снова».

Отцу, и Сыну, и Святому Духу

Весь рай воспел здесь «Gloria» с святой

Гармонией на упоенье слуху.

И то, что я увидел пред собой,

Казалось мне улыбкой всей вселенной,

Пленившей слух, и взор, и разум мой.

О радость! О восторг неизреченный!

О жизнь любви и вечно мирных дней!

О верх блаженств без алчности презренной!

Пылали ярко две четы огней

В глазах моих, и тот, что мне явился

Первее всех, вдруг запылал сильней

И наконец так в цвете изменился,

Каким бы стал Юпитер, если б вдруг

Одеждою он с Марсом обменился.

И Тот, чей промысел водит Божьих слуг

Во всех делах, восстановил повсюду

Молчание в ликующих вокруг.

И был мне глас: «О, не дивись, как чуду,

Что цвет меняю! Будет изменен

Он здесь на всех, пока вещать я буду.

Тот, кто похитил на земле мой трон,

Мой трон, мой трон, чрез что теперь, по знаку

Предвечного, как бы пустует он,

Тот превратил мой славный гроб в клоаку

Зловонной крови, так что, веселясь,

Ликует Изверг, обреченный мраку».

И заревом, каким в вечерний час

Иль утром пышет Феб по тучам встречным,

Вся твердь небес при этом занялась.

Как дева с поведением безупречным,

Весть о вине чужой и чуждой ей

Порой внимает с трепетом сердечным,

Смутилась Донна так от тех речей,

И свод небес так, думаю, затмился

Лишь в час, когда был распят Царь царей.

Глагол его меж тем из уст струился,

И более, чем цвет огня пред тем,

Вещавшего здесь голос изменился.

«Христовой в честь Невесте не затем

Лилася кровь моя, кровь Лина, Клета,

Чтоб золото сгребать орудьем тем;

Но лишь затем, да снищут царство это,

И Сикст, и Пий, и Каликст, и Урбан

Кровь пролили свою в гоненьях света.

Мы не хотели, чтобы христиан

Одних налево, а других направо

Сажал с собой похитивший наш сан;

Чтоб те ключи, что мне даны как право,

Преобразились в знак на стяге том,

Что брань с крещеными ведет неправо;

Чтоб образ мой в печати стал гербом

Для скрепы лживых прав, безвестных прежде,

Так что горю я гневом и стыдом.

На паствах всех мы зрим в небес одежде

Не пастырей, а хищных злых волков.

О Божий суд, когда ж откроешь вежды!

Гасконец злой с Кагорцем уж готов

Пить нашу кровь! О доброе начало,

Как низко ты упало у врагов!

Но Провиденье, то, что защищало,

В честь мира, Сципионом славный Рим,

Как вижу я, на помощь уж восстало.

И ты, мой сын, вернувшись в мир к живым,

Открой уста и, вняв сему глаголу,

Не скрой того, чего мы не таим».

Как хлопьями наш воздух сыплет долу

Замерзший пар, коль скоро Козерог

Коснется рогом солнцева престола,

Так видел я, как горных стран чертог

Украсился метелью душ победной,

Промедлившей близ нас столь долгий срок.

Мой взор следил полет их неисследный,

Следил дотоль, покуда их не скрыл

Предел небес, очам уж заповедный.

Узрев, что взор от них я отрешил:

«Взгляни, — рекла Мадонна мне, — в пучины

И посмотри, какой ты путь свершил».

С тех пор как я впервой взглянул с вершины,

Я по дуге пронесся до конца

Весь первый климат от его средины —

И видел я путь дерзкого пловца

За Кадиксом и берег тот, отколе

Похищена Европа у отца.

И больше б я узрел земной юдоли,

Когда б вперед уж солнце не ушло

У ног моих на целый знак и боле.

Ни разу пламя, что мне сердце жгло

Любовью к Ней, меня, как в то мгновенье,

Так не влекло узреть Ее чело.

Все, чем природа иль искусств творенье

Прельщает взор, чтоб сердце в нас пленить,

В лице ль живом, в его ль изображенье,

Все это вместе можно ли сравнить

С божественным восторгом тем, которым

Ее улыбка может подарить?

Так мощь, мне влитая Мадонны взором,

С гнезда прекрасной Леды вознося,

Влекла меня ко сферам самым скорым.

Все части в них, где высший свет лился,

Так сходственны, что я бы не дознался,

Какой в них край мне Донной избрался;

Она ж, узрев, что в думах я терялся,

Мне начала с улыбкою такой,

Что сам Господь в ней, мнилось, отражался.

«Движенье сфер, средине дав покой,

Все ж прочее в окружности вращая,

Как в центре, здесь почин преемлет свой.

Другого „где“ нет в этой части рая,

Как Дух Господень: Он здесь множит жар

Любви и мощь, всем здесь повелевая.

Любовь и свет объемлют этот шар,

Как им объят весь мир, и ту загадку

Лишь Тот постиг, Кто дал ему сей дар.

Движенью в нем иного нет начатка;

Но мера всем другим кругам лишь в нем,

Как два и пять — делители десятка.

Как коренится Время в грунте сем

И как листы ветвей его простерты

К другим кругам, теперь уж мы поймем.

О алчность смертных! Так слепишь им взор ты

Что уж ни в ком нет сил, твой сброся гнет

Дух перевесть, твоей волною спертый.

Желанье в людях хоть и расцветет,

Но вечные дожди так цвет в них душат,

Что вместо груш червивый зреет плод.

Невинность с верой там одни не рушат

Младенцы; но и тех они бегут,

Едва им щеки первый пух опушит.

Пока лепечут, дети пост блюдут;

Но только возраст им уста развяжет,

Любую снедь в любой же месяц жрут.

Пока лепечут, любят мать и кажут

Почтенье к ней; но лишь окреп язык —

Все мыслят: скоро ль мать в могилу ляжет!

Чернеет так прекрасный белый лик

У дочери того, кто, лишь родился,

Льет свет — и мрак лишь вечера, достиг.

Но чтоб тому не очень ты дивился,

Узнай: нет больше на земле царя:

Вот почему с пути род смертных сбился!

Но прежде, чем хлад минет января

(В расчет вы сотой доли не берете),

Так грянут сферы, гневом возгоря,

Что буря, коей так давно вы ждете,

Руль повернет туда, где ныне нос,

Чтоб плыли прямо вы на вашем флоте

И чтоб цветок плод истинный принес».

Наш век текущий строго порицая,

Несчастным смертным правду изрекла

Вознесшая мой дух в обитель Рая;

И вот, как тот, кто в зеркале стекла

Увидел факел, коего лучами

За ним нежданно озарилась мгла,

И кто, чтоб в том увериться очами,

Глядит назад и видит: два огня

Так сходственны, как песни такт с словами,

Так, сколько помню, поступил и я,

Увидя блеск прекрасных глаз, в котором

Сплел сеть Амур, чтоб уловить меня.

Когда ж от них отвел лицо и взором

То усмотрел, что видим каждый раз,

Когда душой парим к небесным хорам,

Вот — я узрел в них точку, как алмаз,

Столь яркую — от света же потока,

Как опален, сомкнул я вежды глаз.

Малейшая из звезд там недалеко,

Как близ звезды звезда, явившись вдруг,

При ней с луну казалась бы для ока.

В том отдаленье, на каком вокруг

Луны и солнца зрим их отраженье

В густых парах, где начертался круг,

Вкруг точки той в столь быстром был круженьи

Круг огненный, что медленно пред ним

Быстрейшей сферы вкруг миров движенье.

И этот круг был обведен вторым,

Второй круг — третьим, третий круг — четвертым,

Четвертый — пятым, пятый круг — шестым,

А тот — седьмым, в такую ширь простертым,

Что вестница Юноны не вместит

Его вполне в своем пространстве спертом.

Так и восьмой девятым был обвит,

И каждый круг тем медленней вращался,

Чем дале круг от круга отстоит.

И тот мне круг всех пламенней казался,

Что к чистой Искре ближе всех вился, —

Всех более он Светом озарялся.

И, видя, как я думе предался,

Сказала Донна мне: «От точки этой

Зависит небо и природа вся.

Круг, сопредельный с сей предвечной метой,

Знай, потому так быстр, что вечно он

Вращается, огнем любви согретый».

И я: «Будь мир так точно учрежден,

Как и круги сего святого пира,

Я б сказанным вполне был убежден.

Но в мире чувственном, среди эфира,

Мы тем быстрейшими планеты зрим,

Чем далее они от центра мира.

Итак, чтоб мир желаньям дал моим

Здесь ангельский храм дивный, сограничный

С любовию и светом пресвятым,

Я должен знать: зачем идут различной

Дорогою там оттиск, здесь печать —

Чего узреть не мог я самолично».

«Что узел сей твоим не развязать

Перстам — не диво! Тем трудней то дело,

Что не хотел никто здесь попытать».

Так Донна мне; потом: «Обдумай зрело,

Что я скажу, чтоб ты упиться мог,

И после рассуждай и сам уж смело.

Круг сфер телесных узок иль широк,

Согласно с тем, вполне ли иль отчасти

Разлился в нем небесных сил поток.

Чем больше благость, тем в ней больше власти;

Чем больше власть, тем ей и больше круг,

Коль все равно в нем совершенны части.

Чрез то — и круг, с кем мчится мир вокруг,

С тем кругом соответствен в полной мере,

Где боле знаний и любви заслуг.

Итак, коль ты измеришь в этой вере

Достоинства, не внешний лишь объем

Субстанций сих, подобных видом сфере,

То дивный переход найдешь во всем

От больших к большим и от меньших к малым,

Во всех здесь сферах с каждым их вождем».

Как блещущим становится кристаллом

Лазурь небес, когда дохнет Борей

От той щеки, где дует с меньшим шквалом,

Затем что вдруг весь прежний сумрак в ней

Светлеет так, что в радостном сапфире

Смеется твердь во всей красе своей:

То жив моем душевном стало мире,

Лишь в нем с ответом Донны разлился

Свет истины, как блеск звезды в эфире.

И вдруг — лишь смолкли Донны словеса, —

Как в горне сыплет искры меч булатный,

Заискрилась всех тех кругов краса.

И был пожар в тех искрах необъятный;

Число же искр обильней в сотни раз,

Чем клеток счет двойной в доске шахматной.

«Осанна», — песнь из хора в хор неслась

К недвижной Точке, Ею же держимы

Все те круги, как в их созданья час.

И Та, чьим взором все в нас мысли зримы

Рекла: «Кругов ты первых видишь хор,

Где Серафимы все и Херувимы.

Полет любви их для того так скор,

Да с Точкой той, сколь могут, все сольются;

Возможно ж то, насколько чист их взор.

Парящие вкруг них сыны зовутся

Престолами Господних вечных сил;

Триаде первой в них дано замкнуться.

И знай: тем жарче радости их пыл,

Чем глубже зрят и в большем совершенстве

Ту Истину, где каждый ум почил.

Отсель пойми, что сущность жить в блаженстве

Заключена вся в свойство созерцать, —

Любовь же с ним не состоит в равенстве.

Виденья ж меру шлет им благодать,

Плод благости и воли непорочной,

И дар сей льется здесь из рати в рать.

Триада — та, что здесь в весне бессрочной

Рождает так все завязи цветков,

Что не побьет их и Овен полнощный,

Песнь вешнюю „Осанна“ в век веков

Поет в трех хорах, полных дивной страсти,

И радость трех слилась в единый зов.

В сей иерархии три также части:

Господства в первом, Силы — во втором,

В порядке ж третьем воспевают Власти.

В двух предпоследних пиршествах кругом

Начала и Архангелы вскипают,

И Ангелы в кругу последнем том.

Порядки эти все горе взирают

И, действуя на нижних, в те края,

Влекомы к Богу, прочих увлекают.

И в тайну их святого бытия

Так сильно Дионисий углублялся,

Что разделил и назвал их, как я.

Григорий с ним затем не соглашался;

Когда ж ему отверз здесь очи Бог,

Сам над собой он в небе посмеялся.

И не дивись, что земнородный мог

О тайне сей так правильно поведать:

Так тот открыл, кто видел сей чертог,

Кто много мог о небе истин ведать».

В тот час, когда и сын, и дочь Латоны

Войдут в Овен и в знак Весов, и свит

Вкруг них, как пояс, горизонт, в час оный

Как долго в чашах весовых зенит

Их держит там до той поры, как снова,

Сняв пояс с них, места им обменит,

Так долго, блеск лия с лица святого,

Молчала Донна, взор вперив туда,

Где мерк мой ум; потом рекла мне слово:

«Вот мой ответ на мысль твою, всегда

Мне зримую, зане все там взыскую:

Слились же там все где и все когда.

Не с тем чтоб мощь снискать себе иную

(Что невозможно), но да, блеском вновь

Воспросияв, заявит: „Существую“, —

В предвечности Своей, вне всех веков,

Всех постижений, вольно проявилась

Любовью новой первая Любовь.

Но и пред тем не в косности таилась:

Ни пред, ни после не была, пока

Вверху воды она как Дух носилась.

Материя и форма в те века,

В связи и чисты, в бытие восстали,

Как три стрелы от трех тетив лука.

Как в янтаре, в стекле или в кристалле

Луч блещет так, что промежутка нет

Меж тем, как он проник и как шел дале,

Так от Творца трехвидной силы свет

Отбросил в бытие свой блеск лучистый

Так целостно, что скрыт начальный след.

Был соврожден, введен порядок истый

В создания, и им-то быть дано

Вверху миров, как силе самой чистой.

Простой потенции путь дан на дно,

В средину ж — той, что силою так дышит,

Как бы навек слилася с ней в одно.

Иероним об ангелах вам пишет,

Что создались за множество веков

Пред тем, как мир возник, из бездны вышед.

Но подтверждают верность наших слов

Святого Духа книги в разном месте,

Как узришь сам, когда твой взор здоров.

То подтверждает и ваш разум вместе,

Не веря, чтобы сонм вождей светил

Так долго жил, коль нет в нем полной чести.

Днесь — где, когда и как бесплотных сил

Был создан сонм — твоим открылось взорам,

Чем трех огней в тебе погашен пыл.

Скорей чем двадцать счесть при счете скором

Возможно, как уж этих духов часть

Смутила ваш стихийный мир раздором.

Но в остальных зажглась так сильно страсть

Вращать, как видишь, свой полет крылатый,

Что им вовек от хора не отпасть.

Виновником паденья был проклятый

Дух гордости: его ты видел в том,

Кто скрыт в Аду, всем грузом мира сжатый.

Но эти здесь в смирении своем

В себе той Благости создали долю,

Что создала их с светлым столь умом.

За то им взор взнесли к святому полю

Луч благодати и заслуга их,

Как твердую вполне соблюдших волю.

Не усумнясь, верь в силу слов моих,

Что восприяли благодать в той мере,

В какой для ней любовь отверзлась в них,

Коль примешь речь мою, как твердый в вере.

То можешь сам без помощи понять

Уж многое о сонме в этой сфере.

Но как там, в школах, стали поучать

Об ангельской природе, что де сродно

Ей созерцать, хотеть и вспоминать,

То я еще скажу, да зришь свободно

Всю истину, что искажают там,

Двусмысленно уча, что с ней несходно.

Хор сих существ, лишь только их очам

Блеснул лик Божий, уж очей не сводит

С Того, Кто все в природе видит Сам.

А как их взор преграды не находит

В других вещах, то, стало быть, к чему

Им вспоминать, коль помысел их не бродит?

Итак, внизу там грезят наяву

И те, в ком есть, и те, в ком нет сей веры;

Но грех последних тягче, к их стыду.

Вы, философствуя, как маловеры,

Идете врозь: так восхищает вас

Страсть чем-то быть, к уму любовь без меры!

Но этот грех не так велик у нас,

Как грех того, кто ясность слов расстроил

В Писаниях иль кто отверг их глас.

Не помнить мир, сколь многой крови стоил

Посев тех слов, и как Господь хранит

Того, чей ум смиренно их усвоил.

Всяк пыжится казаться и творить

Ряд вымыслов, и вот вошла их сила

Уж в проповедь, Евангелье ж молчит.

Тот говорит: „Луна назад ступила

В часы страстей Христовых, ставши так,

Что солнца свет земле загородила“;

Другой — что „свет сам по себе иссяк,

Чем для испанцев, как и для арапов

С евреями простерт затменья мрак“.

Меж флорентинцев меньше Биндов, Лапов,

Чем сколько басней в год содержит бред,

Что кафедра подносит вам, состряпав.

Овечки же, в неведенье, ей вслед

Идут домой, пустым насытясь паром.

Но за незнание прощенья здесь им нет.

Апостолам Христос не молвил с жаром:

„Идите в мир на проповедь лганья“,

Но верный дал фундамента им недаром.

И так гремела с уст их речь сия

В борьбе с врагом, что стала под доспехом

Евангелья им в щит и в сталь копья.

В проповедях лишь басням да потехам

Теперь простор, и, хохот возбудив,

Надулся капюшон, гордясь успехом.

Но ведай чернь, какой гнездится див

В мешке попов, — к покупке индульгенций

Не стала б так бежать наперерыв.

Но глупы так земные поселенцы,

Что без проверки с помощью ума

Всем отпущеньям верят, как младенцы.

Вскормил свинью Антоний, дабы тьма

Других свиней, и хуже той, жирела,

Платя за то монетой без клейма!

Но как мы слишком отошли от дела,

То взор спеши к прямой стезе возвесть,

Чтоб поскорей достичь того предела.

Так умножается сей род, что несть

Ему числа, и смертный ум не знает

Таких идей и чисел, чтоб их счесть.

И коль вглядишься в то, что возвещает

Вам Даниил, то в тысячах своих

Он точное число их, верь, скрывает.

Первичный свет, всех озаряя их,

Воспринят ими столь разнообразно,

Сколь для вхожденья встретили блесков сих.

А как к принятью мощь их сообразна

С их веденьем, то и любовь сладка

И пламенна во всех их столько ж разно.

Отсель пойми, насколько высока

Мощь Вечного: зерцал столь беспредельно

Создав и в них дробясь во все века,

Он пребывает Тем же нераздельно».

Быть может, за шесть тысяч миль от нас

Шестой уж час горит и тень от нашей

Земли на дол склоняет. В этот час

Средина неба столь глубокой чашей

Становится, что мы уж с наших мест

Не зрим всех звезд, и вслед затем, чем краше

Рабыня дня лить станет блеск окрест,

Она тем боле блеск у звезд отъемлет

До самой той, что ярче всех меж звезд.

Так и триумф, чей глас вовек не дремлет

Вкруг Точки, помрачившей разум мой,

Быв Тем объят, что как бы сам объемлет,

Стал понемногу гаснуть предо мной.

Тогда любовь и хоров удаленье

Велели мне воззреть на лик Святой.

Все, что досель ей пелось в восхваленье,

Когда бы слил в одну хвалу певец,

Все было б малым для ее сравненья.

Такой я зрел на ней красы венец,

Что он не только выше нас, но, мыслю,

Его вполне постиг бы лишь Творец.

Себя здесь боле побежденным числю,

Чем автор — трагик он иль комик, — в час,

Когда с своей вотще он бьется мыслью.

И, словно самый слабый глаз,

Так мысль о сладости ее улыбки

Весь гений мой лишает сил зараз.

Со дня, как сердце задрожало шибко

Пред ней в сей жизни, я досель везде

Шел с песнию за ней стопой незыбкой;

Но здесь мой шаг вслед дивной красоте

Уж отстает невольно, как не в воле

Художника достичь вершин в труде.

В красе своей — ее ж да славит боле

Могучая труба, чем та, с какой,

Кончая труд, иду в сем трудном поле,

Она рекла, как некий вождь святой:

«От большей сферы мы взнеслись к верховью

Святых небес, где чистый свет живой,

Свет умственный, исполненный любовью,

Любовью к Благу, полному утех,

Утех, ведущих к Божью славословью.

Здесь райских воинств узришь сих и тех,

И тех из них здесь узришь в их одежде,

Как в день суда, когда осудят грех».

Как молния, блеснув внезапно в вежды,

Так взор слепит, что меркнет для него

И тот предмет, что всех ясней был прежде:

Так жизни свет вкруг ока моего

Блеснув, повил меня, как тканью, светом,

Так что уж я не видел ничего.

«Всегда Любовь, луч мира в небе этом,

Чтоб был готов светильник огнь приять,

Приемлет всех в себя таким приветом».

Едва успел я сердцем звуку внять

Тех кратких слов, как ощутил стремленья,

Готовые сверх сил меня поднять.

Во мне зажглась такая сила зренья,

Что яркости столь сильной в мире нет,

Какую б я не снес без затрудненья.

И в образе реки я видел свет,

Весь в молниях, меж двух брегов, богато

Одеянных весною в дивный цвет.

Вихрь искр взлетал с реки, пылавшей свято,

И падал вкруг среди цветков живых,

Как бы рубины, вделанные в злато.

Потом, упившись ароматом их,

Вновь погружался в волны; где же, вышед,

Взлетал рой искр, другой там падал в них.

«Великий жар, которым ум твой дышит,

Желая знать о всем в державе сей,

Тем мне приятней, чем сильней он пышет:

Но, чтоб ты жажду утолил, испей

Сперва от вод сих, светлых как алмазы

Так Солнце мне рекло моих очей».

И вслед затем: «Река и все топазы,

Над ней и в ней, и роскошь сих лугов

Суть истинных их свойств лишь прообразы.

Не оттого что вид их слишком нов,

Но потому, что ты не весь очнулся, —

Так высоко ты видеть не готов».

Ребенок бы так быстро не тянулся

К родной груди, коль слишком в поздний час

Против обычья он от сна проснулся,

Как быстро я — дабы зерцала глаз

Очистились — припал тех волн к потокам

Струящимся, да просвещают нас.

И только лишь краями век с их током

Я сблизился, как вдруг — о чудный вид! —

Из длинного он круглым стал пред оком.

Потом — как тот, кто, маской быв прикрыт,

Становится не тем, чем был, как скоро

Прочь снимет то, что в нем меняло вид,

Так изменились в больший пир для взора

Цветы и искры, так что я узрел

Вдруг два двора небесного собора.

О блеск Господень, им же я узрел

Триумф в сем царстве истины — с эфира

Пошли мне мощь поведать, что я зрел!

Есть в небе свет, творящий зримым мира

Зиждителя для тех, кто все века

В виденье сем находят пристань мира.

И в виде круга светлая река

Так разливалась, что ее окружность

Была б, как пояс, солнцу широка.

Все, что я зрел, всю светлую наружность

Творил тот луч, что, в первокруг лиясь,

Давал ему и жизнь, и всеоружность.

И как гора, в зерцало вод глядясь

У ног своих, любуется собою,

Когда в цветы и зелень убралась,

Так в свете том, подъемлясь вкруг стеною,

Мне отражались в тысячах рядов

Все те, кто в рай взнеслись от нас к покою.

И коль в ряду уж низшем был таков

Великий свет, то какова громада

Сей Розы в внешнем крае лепестков?

Но высота ее и ширь мне взгляда

Не затрудняли: ясно зреть я мог

И весь объем, и роскошь Божья сада.

Что даль, что близь — не знает тот чертог;

Бессилен там земной закон правленья,

Где без посредств Сам управляет Бог.

В центр Розы вечной, пышной без сравненья,

Что, вечно ширясь, льет перед престол

Светилу жизни аромат хваленья,

Ввела меня, как бы изречь глагол

Готовая, святая Беатриче,

И: «Зри, сказала, сколько белых стол!

Зри, как обширен град наш, полн величий!

Уж так полны, ты видишь, в нем скамьи,

Что мало мест для новых здесь отличий.

На троне том, где очи ты свои

Вперил в венец, возложенный там, прежде

Чем в брачный пир ты явишься с земли,

Как дух воссядет в цезарской одежде —

Великий Генрих, кто придет помочь

Италии, не склонной к сей надежде.

Слепая алчность так мрачит, как ночь,

Вас уподобя детям, что голодной

Мрут смертию, а няньку гонят прочь.

За ним придет на форум всенародный

Такой Судья, который с ним тайком

И явно не пойдет дорогой сходной.

Но долго он божественным судом

Терпим не будет: в ад его низринут —

Туда, где Симон-волхв палим огнем,

Чтоб волхв Ананья глубже в печь был вдвинут».

Итак, предстал мне в виде белой Розы

Небесных воинств тот святой синклит,

С кем обручен Христос чрез кровь и слезы.

Другой же сонм летающих, что зрит

И славит Свет любви их непорочной

И благость ту, что их животворит,

Как пчел рои, что к чашечке цветочной

То спустятся, то отлетают вновь

Туда, где сладость сот приемлет сочный,

Слетал в цветок, слиянье лепестков

Бесчисленных, и возносился снова

Туда, где век витает их Любовь.

Был лик у всех светлей огня живого,

Из злата крылья; весь же образ был

Так бел, что в мире снега нет такого.

С скамьи к скамье когда он нисходил,

Парящий сонм лил жар и негу мира,

Приемля их в себя волненьем крыл.

Но меж цветком и областью эфира

Летающих всех этих сонма след

Не преграждал очам всех блесков пира:

Зане по всей вселенной льется свет

Божественный, насколько где достойно,

Так что ему ни в чем преграды нет.

Весь этот мир, и радостный, и стройный,

Ветхозаветных душ и новых полн,

Вперял горе с любовью взор спокойный.

О триединый Свет, что в райский челн

В одной звезде им блещешь, лучезарный,

Блесни и нам средь бурь житейских волн!

Коль и дикарь, пришлец страны полярной,

Где Гелика с возлюбленным своим

Арктуром ход творит свой светозарный,

Дивуется, увидя славный Рим,

Где Латеран меж зданий величавых

Возносится над смертным всем иным,

То я, пришед к небесным от лукавых,

От временных к бессмертным и от врат

Флоренции в мир праведных и здравых,

Как должен изумленьем быть объят!

И если я стал глух и нем от дива

И радости, тому и сам был рад.

И как паломник, вшед благочестиво

В обетный храм, все озирает в нем,

Чтоб весть о нем принесть другим правдиво,

Так, проходя во свете здесь живом,

Я взор водил с ступеней на ступени

То вверх, то вниз, то обводя кругом,

И лики зрел, полны благоволений,

В лучах Творца, с улыбкой уст святых,

С осанистым величием движений.

Уж ясен стал вполне для глаз моих

Весь общий строй божественного Рая,

Хоть в нем нигде не приковал я их.

И, вновь огнем желания сгорая

Спросить о том, чего рассудок мой

Не постигал, к Ней обратил глаза я.

Я ждал Ее, ответ же дал другой,

Ждал Беатриче, и вот — Старец честный,

Одеянный как прочий сонм святой.

Разлит в очах и лике был небесный

Блеск радости, свет Бога Самого,

Как с нежностью родителя совместно.

«Где, где она?» — я вопросил его.

И тот: «Чтоб дать конец твоим недугам,

Я вызван ею с места моего.

И коль воззришь под самым верхним кругом

На третий ряд, ее ты узришь там,

Где ей престол назначен по заслугам».

Не отвечав, я взор возвел к рядам,

И там увидел образ, мной искомый,

В венце лучей, взлетавших к небесам.

Ничей взор смертный, в глубь морей влекомый,

Не так далек от высших тех небес,

Где наичаще раздаются громы,

Как был далек тот образ для очес;

Но и на том безмерном расстоянье

Он для меня в пространстве не исчез.

«О Донна, в ком мое все упованье!

Ты возмогла, спасая жизнь мою,

След стоп твоих оставить в адском зданье.

Во всем, что зрел в небесном я краю

При помощи любви твоей и воли,

Твою я мощь и благость познаю.

К свободе я тобою из неволи

Был выведен чрез средства и пути,

Какими лишь достичь той можно доли.

Твою ко мне щедроту соблюди,

Чтоб и мой дух, через тебя лишь здравый,

Тебе угодным вышел из груди».

Так я молил, и образ величавый,

Взглянув, казалось, улыбнулся мне

И взор вперил к истоку вечной славы.

И Старец честный: «Да свершишь вполне

Свой путь — зачем и послан был мольбами

Святой любви на помощь я к тебе, —

Вкруг облети весь этот сад очами,

Да укрепишь тем взор, который слаб,

Чтоб вверх взнестись с небесными лучами.

Царица неба, к Ней же не ослаб

Я в пламени любви, нам да поможет;

Смиренный я Бернард, Ей верный раб».

Как тот, кто из Кроации, быть может,

Чтоб видеть Веронику, в Рим проник

(Так древний слух о ней в нем дух тревожит!)

И в сердце мнит, едва ее достиг:

«О Иисусе мой Христе, Бог вечный,

Так вот каков был Твой пречистый лик!»

Так мнил и я, взирая на сердечный

Восторг того, кто предвкушал с земли

В видениях мир жизни бесконечной.

«Сын милости, блаженств в сем бытии, —

Так начал он, — ты не поймешь, коль долу

Склонять все будешь очи здесь свои.

Взведи же их чрез все круги к престолу,

Где восседит Царица всех щедрот

И весь сей мир ведет по произволу».

Я взор возвел. И как поутру свод

Небес восточных ярче блещет взору,

Чем тот, где солнце сходит в лоно вод,

Так я, глядя как бы с долины в гору,

У края Розы в месте зрел одном

Светлейший блеск, чем по всему простору.

И как восток, отколь мы дышла ждем

(Что Фаэтон ведь дурно), пламень мещет

Светлей, чем окрест, где он слабнет в нем,

Так здесь в сей мирной орифламе блещет

Сильнее центр, и от него кругом

Блеск постепенно все слабей трепещет.

И на простертых крыльях в центре том,

Казалось мне, тьма тем духов взвивалась

Отличные все видом и огнем.

На игры их и пенье улыбалась

Краса небес, и радость та стократ

У праведных во взорах отражалась:

Будь так богат я словом, как богат

И мыслями, я счел бы дерзновеньем

Изобразить хоть искру тех услад.

Бернард, узрев, с каким в душе волненьем

Я взор вперял в предмет его любви,

К Ней взор возвел с таким благоговеньем,

Что новый жар влил в помыслы мои.

И начал так, взор к небу вознося,

Сей Созерцатель, в добровольном сане

Учителя, святые словеса:

«У ног Марии, утоленье ране

Принесшей древней, зришь в красе ты ту,

Кто разбередила ту боль заране.

Под ней воссели в третьем том ряду

Рахиль и Беатриче, в эмпирее

Там Сару зришь, Ревекки красоту.

И Иудифь, кем спасены евреи,

С прабабкою Певца, кто, каясь сам

В грехах, воскликнул: „Miserere mei“.

Всех их ты видишь, книзу по скамьям

Сидящих так, как я, их именуя,

Схожу по Розе вниз по лепесткам.

С седьмой скамьи и вниз и вверх, ликуя,

Еврейки там воссели, из себя

Как бы гирлянду в Розе образуя.

Они, — насколько, с верой возлюбя

Христа, к Нему шли, — сели там, как куща,

Скамьи святые надвое дробя:

С одной руки, где лепесткам присуща

Вся пышность Розы, тем даны места,

Кто уповали во Христа грядуща;

С другой руки, где зрится пустота

Меж полукружий, сели те по праву,

Чей взор узрел пришедшего Христа.

И как отсель престол одетой в славу

Царицы неба и скамьи граждан,

Под ней сидящих, делят всю державу,

Так и оттоль великий Иоанн,

Святой везде: в пустыне, и в день страсти,

И в двухгодичном мраке адских стран,

И что под ним сидят, по высшей власти, —

Франциск, и Бенедикт, и Августин,

Весь рай с другими делят на две части.

Здесь Промысел Божий восхвали, мой сын;

В числе здесь равном двух Заветов слуги

Весь этот сад наполнят в день один.

Но знай, под гранью той, что две округи

Державы сей делит в средине их,

Сонм душ воссел не по своей заслуге,

А по чужой, в условиях иных:

То сонм исшедших из плотской темницы,

Когда еще был выбор чужд для них.

В том убедят тебя и душ тех лица,

И голос их младенческий, коль слух

К ним напряжешь и в них вперишь зеницы.

Но высказать ты дум не хочешь вслух,

И я сниму теперь сию преграду,

Чтоб тонкость дум твой не томила дух.

Внутри сих царств и по всему здесь саду

Не может быть случайно данных мест,

Как места нет здесь скорби, жажде, хладу.

Законом вечным создано окрест

Все так, что достигает все раве́нства

Одно с другим, как с перстнем равен перст.

Затем-то сим ушедшим в мир блаженства

До срока их, non sine causa, дать

Различное хотел Он совершенство.

Царь, в царстве сем разливший благодать

В такой любви, с таким безмерным светом,

Что выше благ нельзя и пожелать,

Творит все души с радостным приветом,

Но милостью дарит их не одной:

Сего довольно, чтоб судить об этом.

И дан Писаньем вам тому прямой

Пример в тех Близнецах, которых злоба

Уж в чреве матери ввела их в бой.

Как разный цвет волос имели оба,

Так, по их свойствам, светом пресвятым

И благодать венчала их особо.

Так и они не по делам своим

Прияли здесь блаженство в разной мере,

А по исконным свойствам, данным им.

Для этих душ невинных в первой эре

Довольно было, дабы им спастись,

Принадлежать к родительской их вере.

Когда ж века той эры пронеслись,

Потребно стало детям мужска пола

Обрезанье, чтоб в небо вознеслись.

Потом, как Милость в мир сошла с престола,

Невинность без крещенья во Христа

Умерших мрак уже не поборола.

Воззри ж на лик, что образу Христа

Всего подобней, — блеск его единый

Даст мощь тебе увидеть лик Христа».

Я зрел: такой дождь радости с вершины

Струили к Ней святые существа,

Рожденные летать чрез те пучины,

Что, сколько чудного ни зрел сперва,

Не приходил в восторги я такие,

Не зрел таких подобий Божества.

И та Любовь, что пела Ей впервые:

«Ave Maria, gratia plena», — здесь

Пред Ней простерла крылья вновь святые.

И песне той неизреченной весь

Блаженный двор окрест ответил в небе,

Став лучезарней, чем он был поднесь.

«Святой мой отче, ты, кто, вняв потребе

Души моей, покинул светлый дом,

Где восседать тебе дан вечный жребий,

Кто ангел тот, с блаженным торжеством

Вперивший взор свой в очи сей Царицы,

Так полн любви, что, мнится, стал огнем?»

Так я тому, чьей мудрости страницы

Красой Мадонны так озарены,

Как блеском солнечным звезда денницы.

И он мне: «Все, что Божии сыны

Должны иметь — и прелесть, и отвагу, —

Имеет он, что мы желать должны.

Он — тот, кто с пальмою предстал ко прагу

В Мариин дом в тот день, как Божий Сын

Понесть скорбь нашу восхотел нам к благу.

Но, следуя словам моим, на чин

Воззрев весь здешний, в сей заметь державе

Патрициев правдивейших дружин.

Те двое там, сидящих в высшей славе,

Ближайшие к Монархине своей,

Корнями Розы сей назваться вправе.

Ошую восседящий рядом с Ней

Есть Праотец: вкусивши в дерзновенье,

Он горечью насытил род людей,

Но одесную, весь в лице почтенье,

Есть Пастырь Церкви, коему ключи

От Розы сей вручил Христос в храненье.

С ним — тот, кто зрел при жизни слез ключи

Невесты свергшего весь ад коварный

Гвоздьми и копией; одет в лучи,

С Петром он рядом, как и лучезарный

Тот вождь, при ком от манны вновь воскрес

Жестоковыйный род неблагодарный.

Против Петра там — Анна, что очес

На миг не сводит с дщери светлоликой,

При пении „Осанна“ средь небес.

И против Праотца семьи великой

Лючию зри, кем двигнута в твой щит

Мадонна в миг, как в ров ты падал дикий.

Но как твоей дремоты час бежит,

Здесь остановимся, как швец привычный,

Кто, сколько ткани, столько и кроит.

И очи возведем к Любви первичной,

Да, на Нее взирая, воспарить

Возможешь в Свет, столь блеском необычный.

Однако, чтобы ты не мог возмнить,

Что воспаришь, свои лишь движа крыты,

Молитвой нужно милость испросить

У Той, Кто дать одна нам может силы;

Следи ж за мной, чтоб от моих речей

Не отставал и в сердце ты, бескрылый».

И начал так святой акафист к Ней.

«О Дева Мать, дщерь твоего же Сына!

Смиренная, Ты выше твари всей,

Предвечного Совета цель едина!

Ты еси та, что естество людей

Так вознесла, что жизнь подавший деве

Не возгнушался жизнь приять от ней.

Любовь в твоем так воспылала чреве,

Что дивный жар ее раскрыл цветок

В сем вечном мире, здесь на райском древе.

На небе Ты полуденный исток

Нам благости, а долу — до могилы

Для смертных Ты живой надежд поток.

Владычица, такой полна Ты силы,

Что кто ждет благ без помощи твоей,

Тот мнит летать желаньями бескрылый.

Не только всех молящих ты людей

Помощница, но часто и моленье

Ты упреждаешь благостью своей.

В Тебе любовь, в Тебе благоволенье,

В Тебе могущество, в Тебе одна

Достойная часть Божьего творенья.

Сей смертный муж, вознесшийся со дна

Вселенной всей к сему небес селенью

И духов жизнь всю видевший сполна,

Днесь молит Тя, да дашь под сею сенью

Ты мощь ему, чтоб выше возносил

Он очеса к последнему спасенью.

Я ж, что вовек так жарко не просил

Себе тех благ, как днесь ему, шлю паки

К Тебе мольбы (о! не лиши их сил!):

Рассей своей молитвой смертны мраки

Последние с очей его, да зрит

И высшего блаженства здесь он знаки.

Еще ж молю Царицу, Что творит

Все, что восхощет, — да по созерцаньи

Свое стремленье здравым сохранит.

Земным страстям поставь свои в нем грани,

Зри Беатриче, зри, как светлый хор,

Молясь со мной Тебе, слагают длани».

И пал очей, Творцу приятных, взор

К молящему, явив мне, как сердечный

Молитвы глас к Благой в полете скор.

Потом он вновь во Свет вперился вечный,

В тот Свет, в Него ж немыслимо, чтоб кто

Из сущих зрел, столь чистый, безупречный.

И, чувствуя, что близко царство то,

Где думы все кончаются, в мгновенье

Я пыл желаний обратил в ничто.

Мне намекал Бернард улыбкой — зренье

Горе направить; но мой взор воздет

Был сам собой, как делал он внушенье.

Уже мой взор, летя за ним вослед,

Вступал, все чище становясь, в луч света,

Что сам в себе есть истинный наш свет...

Отныне впредь сильнее взор поэта,

Чем наш язык; он пред виденьем нем,

И память не дает уж здесь ответа,

Как тот, кому сон снится; но затем,

Как сон пройдет, одно он впечатленье

Хранит от сна, забытого совсем, —

Так был и я: исчезло сновиденье,

Но по сердцу струилась сладость нег,

Рожденная в то дивное мгновенье.

Так солнца луч уничтожает снег;

Так ветр листы Сивиллы нес далеко,

И смысл их слов терялся уж навек.

О высший Свет, парящий так высоко

От смертных дум! Дай памяти моей

Хоть часть того, как ты блеснул мне в око.

И в мой язык хоть столько силы влей,

Чтоб искру лишь от всей Твоей он славы

Оставить для грядущих мог людей.

Вернув в мой ум твой отблеск величавый,

И отзвук твой в сих пробудя стихах,

Я б уяснил победу сей державы.

Я думаю, что в ярких тех лучах,

Сносимых мной, я б зренья вдруг лишился,

Когда б от них отвел мне очи страх.

Но, помню, я смелей все становился

От блеска их, снося их до того,

Что с бесконечной Силой взором слился.

О дар безмерный Бога Самого!

Ты дал мне смелость в вечный Свет воззриться,

Так что мой взор угас в лучах его.

В его пучине зрел я, как таится,

Слиянное с любовью в круг един,

Все то, что во вселенной вновь дробится:

Я сущность зрел, и случай, и их чин,

Слиянные все в круг так неразрывно,

Что все, что рек я, — слабый свет один.

Но общий образ этой связи дивной

Я, мнится, зрел, затем что все сильней,

То говоря, ликую беспрерывно.

Мной в миг один забыт тот вид быстрей,

Чем в двадцать пять веков забылось диво,

С каким Нептун зрел Арго тень с морей.

Так дух во мне, дивясь без перерыва,

Усердно созерцал и, недвижим,

Сам пламенел, все созерцая живо.

При свете том становишься таким,

Что мнить нельзя, чтоб кто во всей вселенной

Взор от него отвел к вещам иным.

И все добро, цель воли неизменной,

Все в нем слито, и что не в нем лежит —

Ничтожно так, как все в нем совершенно.

Теперь о всем, что помню, возвестит

Язык мой хуже, чем язык дитяти,

Что у груди еще уста поит.

Не потому чтоб не в одной печати

Был свет живой, его ж я созерцал

(Как был всегда един он в благодати),

Но потому, что взор мой все крепчал,

Глядя на свет, и в смене безграничной,

Меняясь сам, мне образ тот являл.

В своих пучинах светлых свет первичный

Три круга мне тогда представил вдруг

Из трех цветов, но меры неразличной.

Был отражен, как отблеск радуг двух,

Один в другом; был третий — огнь трехсложный,

Из двух кругов равно лиясь как дух.

О, как слова тут слабы, невозможны

Для дум моих! А для того, что я

В то время видел, — боле чем ничтожны.

О вечный Свет, вместивший Сам в Себя,

Себя постиг Ты и Собой постигнут

И, Сам постигший, царствуешь любя!

Сей ход кругов, что, быв Тобою двигнут,

Предстал к Тебе как отраженный свет,

Едва моим он взором был достигнут,

Внутри себя и в собственный свой цвет

Одеянный, наш образ мне представил,

Так что мой взор был весь к нему воздет.

Как геометр, что весь свой ум направил,

Чтоб круг измерить, и в уме своем

К тому найти не может нужных правил, —

Таким я был при новом чуде том:

Желал прозреть, насколько соразмерен

Наш образ с кругом, как вместился в нем;

Но был бы крыл моих полет потерян,

Когда б очей моих не поразил

Блеск молнии, и им я был уверен.

Мечте высокой тут не стало сил;

Но все желанья, дум моих все бездны,

Как колесо, уж дух Любви кружил —

Тот Дух, что с солнцем движет хоры звездны.